Анастасия Марала – В отражении кривого зеркала. (страница 1)
Анастасия Марала
В отражении кривого зеркала.
В отражении кривого зеркала.
глава 1.
Шумные голоса проникали в голову, сдавливая мозг. Яркий свет ослеплял сквозь густые ресницы, когда она открыла глаза. Грубая, холодная земля под щекой была влажной и пахла гнилью. Она подняла голову, мутно вглядываясь сквозь завесу боли и дезориентации. В режущем свете она увидела их. Среди тесной улицы, где дома нависали друг на друга, словно кости обглоданного чудовища, безобразные существа в жалких обрывках одежды бродили по мостовой. Не люди и не животные, они были отвратительным напоминанием о самом греховном и искалеченном.
Она попыталась подняться. Дезориентированная и охваченная первобытным страхом, она хотела вскочить на ноги, но тело не слушалось. Неловко перебирая босыми ногами по сырой, липкой почве, она издала тихий стон. Этого было достаточно. Пара уродливых силуэтов, что казались сгорбленными тенями, приметили девчонку в узком переулке между домами. Их взгляды, острые и лишённые всякой человечности, пронзили её насквозь, как гарпуны.
От ужаса, который сковал её, она сделала несколько шагов назад, забиваясь в угол, как загнанное в ловушку животное. В отчаянной попытке понять, что происходит, она смотрела на голые, облупившиеся стены домов. На всё ту же землю, покрытую красными, мёртвыми листьями, словно кровью пропитавшими деревья. На всё то же яркое солнце с мирно плывущими облаками, кажущееся насмешкой над творящимся внизу кошмаром. Лишь впереди, по тротуарам, где раньше, казалось, текла жизнь, теперь ходили эти… что-то необъяснимо уродливое, шевелящееся в болезненном свете.
Резкая головная боль снова напомнила о себе, пульсируя в висках, когда она попыталась вспомнить, как оказалась здесь. Обрывки воспоминаний, как острые осколки стекла, делали лишь больнее, пробуждали отвращение и жгучую помутненность в её когда-то ясных голубых глазах, сдавливая сосуды в мозгу. Бесполезные попытки. Оставив их, она неуверенно, почти прижимаясь к шершавой стенке дома, искала руками опору. Затем, пригнувшись, она осторожно выглянула из-за угла дома из красного кирпича, сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.
Из-за угла она увидела их. Это были существа, которые когда-то, возможно, были людьми. Покалеченные, израненные, их тела словно деформировало самой историей. Большинства из них были сгорблены, передвигаясь с ужасной, ковыляющей походкой. Они были одеты в непонятные лоскуты, грязные, рваные, сшитые неровно, словно из остатков жизней. На этих безобразных телах были видны ужасающие дефекты, которых Лида никогда не видела ни в одном кошмаре. Но самое ужасное, что отличало их от прежних представлений о человеческом облике — их лица. Такого уродства, такого полного, фундаментального искажения, она не видела никогда. Глаза, ввалившиеся или выпученные, рты, изогнутые в немом крике или зияющие пустыми дырами, кожа, испещрённая рубцами и странной, серой растительностью. Всё это сливалось в картину крайнего отчаяния и разложения.
Сдерживая рвотные позывы, которые подступали к горлу, Лида собрала остатки духа. Стресс, парализующий обычно, теперь диктовал действовать, бежать, искать выход. Она выпрямилась, чувствуя, как её силы возвращаются, мобилизуясь перед лицом новой угрозы. Случайно взглянув на лужу грязи под ногами, она увидела своё отражение. Взглянув в свои выразительные, яркие, светлые глаза, она заметила маленький, утончённый носик, чуть смотрящий вверх. Губы, словно бантик, были слегка приоткрыты. Она пригладила струящиеся каштановые волосы, небрежно собранные в идеальный пучок, несмотря на хаос вокруг. В своём бежевом платье, босыми ногами, она чувствовала себя чужой в этом месте, но её вид, казалось, излучал нечто, что могло бы позволить ей пройти незамеченной. Или, наоборот, привлечь нежелательное внимание. Решившись, она вышла из переулка.
Сделав пару неуверенных шагов, она почувствовала острые камни, впивающиеся в ступни. Боль была новой, но терпимой, по сравнению с тем, что она увидела. Её взор упал на фигуру, которая, казалось, выделялась из общей массы. Это была старушка, сидящая на перевёрнутом ведре у стены дома. С виду она выглядела просто очень старой и изношенной, но в сравнении с остальными, её лицо было почти пристойным. Надеясь, что хотя бы пожилой человек будет воплощением здравого смысла и сможет помочь, Лида подошла к ней ближе.
Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить дрожь, она тихо сказала, когда была на расстоянии вытянутой руки: «Здравствуйте. Не могли бы Вы мне помочь? Меня зовут Лида. А Вас?»
Старушка медленно подняла голову, морщинистое лицо её скривилось в гримасе, которая могла быть как отвращением, так и старческим раздражением. Взгляд её, мутный и потухший, остановился на Лиде.
«Чего ты вырядилась как шлюха!» — скрипучий голос старушки зазвучал резко, прерываясь кашлем. «Отстань, наркоманка!» — приговорила она с явным омерзением, её слова были полны едкой критики, направленной на внешний вид Лида, словно любой, кто выглядел иначе, был грешен.
Лида нахмурилась, едва сдерживая раздражение, которое начало подниматься в ней. «Простите, но вы не можете так говорить. Я хотела лишь узнать, где…» — начать объяснять, почему она здесь, и искать ответы, но её прервал звук шагов позади. Она почувствовала, как спина её напряглась от массивной фигуры, остановившейся совсем рядом. Мгновенно обернувшись, она увидела его.
Из-за угла вышел силуэт в обтрёпанной синей куртке, на плече которой ещё виднелся стёртый значок. Голова его была неестественно вытянута вперёд, шея будто сломана, а глаза — один выше другого — не мигали. В руке он держал обломок дубинки, а походка его была похожа на шарканье раненого пса. Он не говорил — он издавал звуки, рваные и безглагольные, но в них чувствовалась угроза контроля.
«Что ты тут устроила, наркоманка?» — прорычал он, его единственный здоровый глаз изучал её с подозрением и ненавистью. «Не приставайте к мирным жителям».
«Я? Что вы такое говорите, это какой-то розыгрыш? Почему вы так со мной разговариваете? Вы знаете, кто я такая?» — возмущенно возразила она. Недоумение сменялось гневом, и её идеальное лицо исказила складка между бровями. Её ухоженность, её чистота были несовместимы с тем, что он видел. Несмотря на её слова, мужчина остался непреклонен. Его голос стал ещё громче и тверже, словно он пробивал стену.
«Не обманывай меня, уродка», — отчеканил он. «По тебе видно, что ты — отброс».
Какая дерзость! Никто, никогда, ни один человек в её окружении не смел так с ней разговаривать. Назвать её «уродкой»? Это было абсурдно. Она знала, что красива. Всегда знала. И это знание, этот факт, подпитывал её негодование. Не сдерживаясь, она ответила резко, её голос поднялся до крика.
«Это вы урод! С косыми глазами и тупой рожей!»
Её резкий выкрик, казалось, стал последней каплей. Полицейский сжал челюсть ещё сильнее, его кулаки сжались до белизны костяшек. Казалось, он вот-вот лопнет от внутреннего напряжения, выплескивая всю накопившуюся злобу.
«Всё, хватит!» — почти с рычанием проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. «За нарушение общественного порядка вы пойдёте со мной!»
С этими словами он сделал резкий шаг вперёд и схватил её за запястье. Его грубые, облезлые руки сомкнулись вокруг тонкой кожи, сжимая до боли. Его сила была неожиданной, придавливая её к себе. Он потянул её за собой, к полицейской машине, к неизвестности, оставляя позади старушку, которая лишь молча смотрела, и этот уродливый мир, который, казалось, решил поглотить её целиком.
Глава 2.
Серые стены камеры, холодные бетонные полы, железные прутья — вот что было перед её глазами, когда она, сидя на жёсткой, необитой лавочке, дожидалась своего приговора. Воздух был спёртый, тяжёлый, пропитанный запахом плесени, отчаяния и чего-то ещё, не поддающегося описанию, но проникающего в самые глубины подсознания, оставляя после себя липкий, тревожный осадок. Каждый шорох, каждый скрип металла, каждый далёкий стон казались усиленными миллионы раз, эхом отдаваясь в пустой черепной коробке.
Лишь её мысли свободно сводили её с ума вопросами, роившимися в голове, словно назойливые мухи. Вопросы эти были бесплодны, как выжженная земля, и не давали никаких ответов, только усугубляли бездну страха, в которой она тонула. Почему всё так изменилось? Как она оказалась здесь, на грани, у черты, за которой, возможно, уже нет возврата? Что теперь ей делать? Кажется, на эти вопросы нет ответа, и лишь их разгадка, если она существует, ведёт в такую неизвестность, что сама мысль об этом вызывала головокружение, подобное падению в червоточину сознания, где время и пространство теряют свой смысл.
В этот момент, когда самоощущение почти достигло критической отметки, когда тело перестало слушаться, а разум готов был окончательно раствориться в панике, звуки голосов из соседней камеры заставили её забыть всё в одно мгновение. Эти голоса были низкими, хриплыми, словно пропущенными через бритву, и они несли с собой волну чего-то отвратительного, дремотного и хищного.
Лида вздрогнула, инстинктивно сжавшись. Краем глаза она посмотрела в их сторону, туда, где, как она знала, находилась смежная камера. Увиденное заставило её внутренности сжаться в тугой узел. Там, освещённые тусклой лампочкой, сидела группа мужчин. Они были массивны, их фигуры казались бесформенными в полумраке. Но самое жуткое было в их лицах. У них не было губ. Нижняя челюсть, казалось, либо отсутствовала вовсе, либо была стянута так, что оставалась лишь зияющая пустота. Через эту пустоту виднелись зубы — жёлтые, неровные, многие из которых были сгнившими, обломанными, словно веками торчавшие из гниющей плоти. От этого их голоса звучали коряво, булькающе, непонятно, но, несмотря на это, Лида могла слышать слова. Слова такие же мерзкие, как и их свиные, искажённые рожи.