Анастасия Мандрова – Гори (страница 90)
– Нет. Все хорошо. Моя мама тоже не совсем нормальная. Я это знаю. Аня, почему ты не понимаешь, она увозит тебя отсюда, чтобы прекратить все это. Ты начала жить не по ее правилам, и она решила их переписать!
– Ты не прав. Я просто помогу ей прийти в себя. Потом я приеду.
Ваня посмотрел на меня больным взглядом и сказал:
– Ты не вернешься.
– Что ты такое говоришь? Я обязательно вернусь к тебе!
– Именно ты, которую я вижу сейчас, не приедет! Ты опять изменишься. И у меня больше не будет сил лечить тебя. Я больше не смогу.
– Ваня…
– Нет. Я не хотел так поступать. Но ты должна выбрать. Она или я. Уезжать или остаться.
– Не нужно! – По моим щекам потекли слезы. – Пожалуйста, не нужно так делать. Я не хочу больше выбирать!
– Аня, жизнь – это всегда выбор. Я не говорю, что ты должна определиться сейчас. Но сообщи, когда решишь. А сейчас уходи! – Ваня отвернулся, и я знала, что он тоже плакал.
Я дотронулась до его плеч, отчего они дернулись и замерли. Ваня даже перестал дышать. Мне не верилось, что все так обернулось. Неужели он не понимает, что я не могу не уехать? Неужели он думает, что я хочу уезжать?
– Я тебя так люблю, – шепнула я ему в спину, вдыхая его запах.
Ваня повернулся ко мне. Самые красивые глаза, которые я только видела, были мокрыми от слез, а лицо искривлено болью. И губы… губы, которые так часто улыбались, теперь застыли. Его ладонь пробежала по моим волосам, спустилась вниз и легла на ключицу.
– Этого, кажется, недостаточно, – сказал Ваня, и светлые пряди волос опустились на его лицо, закрывая глаза от меня.
– Зачем ты так? Это же просто расстояние.
Я дотронулась до его ладони. Со стороны, наверное, смотрелось очень красиво. Парень и девушка стоят рядом друг с другом. Его рука накрыта ее рукой. Вот только их счастье оказалось таким хрупким.
– Ты же знаешь, что не просто.
Я сжала его плечи, отчаянно желая вернуться в тот снежный декабрь, где все у нас было хорошо. Никто из нас даже не думал о расставании.
– Аня, ты так и не поняла! – покачал головой Ваня. – Все это был лишь спектакль. Она хочет удержать тебя рядом с собой. Теперь ты – единственное, что у нее осталось.
Я отступила на шаг назад от Вани. Его руки безжизненно повисли по бокам.
– Как ты можешь такое говорить?
– Ты и вправду не знаешь свою маму.
– Лучше так. Чем говорить о людях такое!
– Я вижу со стороны. Твоя мама любит тебя, но очень странною любовью.
– Не говори так. Пожалуйста! – Я закрыла глаза и поморщилась.
– Я тебя люблю! Это единственное, что я знаю на сто процентов.
Ваня подошел ко мне, обхватил мою голову ладонями и поцеловал в лоб. Этот поцелуй был таким простым, невинным, но мы-то знали, что скрывалось за ним. Прощание. Неужели, мы так прощались? А как же наши совместные путешествия, наши ночные прогулки под луной? Где все это? Лиза была права. Нет такой любви. Только в книгах.
– Но этого тоже недостаточно?
– Я не смогу больше видеть тебя такой, какой я тебя встретил в том году. Я помогал тебе из последних сил. Понимаешь? У меня не так много сил, как ты думаешь. Я сам давно уже разбит, и те кусочки, которые склеились рядом с тобой, не так уж и прочны.
– Я этого не прошу! Моих сил теперь хватит на нас обоих.
– Аня, она сломает тебя!
– Сейчас ломаешь меня ты!
Ваня молчал. Он смотрел на меня, а я смотрела на него. Вокруг все молчало. И время перестало иметь значение. Я поняла, что это действительно конец. Пожертвование свершилось. Успешно для мамы. И полным провалом для меня. Существовало ли падение не только со скалы в воду, а прямо под воду, во тьму? Там глубоко, и вода не темно-синего цвета, а черного. Я оказалась там. Уже не вынырнуть. Где моя бездна? А вот она, смотрит в меня.
– Теперь я знаю, каково это… – сказала я, понимая, что больше не могу плакать.
Чувства рвались внутри меня истошным криком, который я едва сдерживала. Было слишком больно. Уже не до слез. Внутри была ломка.
– Каково что? – спросил Ваня отстраненным голосом.
– Когда сгорает феникс. Это адски больно.
– Он оживет. Через тернии сама знаешь к чему.
Где они теперь, эти звезды? Только в названии его группы. Теперь она и будет держать его на плаву. И еще эта Лена… Возможно она тоже станет его спасательным жилетом. Я зажмурилась от этой горькой мысли и открыла глаза, только когда услышала от Вани:
– Ты выбрала неверный путь.
– Да.
– Тогда почему? Почему бы тебе не остаться?
– Потому что я так решила, – тихо ответила я, вытирая мокрые щеки дрожащими ладонями.
– Я понимаю.
– Правда?
– Да. Желаю тебе восстать из пепла.
– И тебе. – Я повернулась, чтобы выйти из спальни.
– Ты можешь просто захлопнуть дверь? – раздалось у меня за спиной. – Я не могу тебя проводить.
– Хорошо.
Я захлопнула за собой дверь. Я знала, что Ваня имел ввиду входную, но мне хотелось что-нибудь стукнуть. Пока я одевалась внизу, я все еще надеялась, что Ваня передумает, что спустится сюда, ко мне, обнимет, как прежде. И мы все переживем. Почему он не верит в меня? Почему думает, что я прогнусь под маму? “Потому что ты уже это делаешь!” – ответило мое подсознание. Да, но так надо! Как он этого не понял?
Я коснулась стены, кожей запоминая ее шероховатость, и только потом закрыла за собой дверь. В лифте я не плакала. Только закрыла глаза. На седьмом этаже лифт остановился, и туда вошла бабушка, которая когда-то делала мне замечания, когда я слишком громко говорила с Ваней о личном. В этот раз она молчала. То ли не узнала, то ли по моему виду поняла, что ко мне не нужно придираться.
Воспоминания нахлынули на меня, как тысячи ножевых ранений. Мы целовались в этой кабинке. Мы мечтали жить вместе. Каждый день я ездила бы в этом лифте. Но ничего этого не будет. Все мечты сгорели. Бабушка посмотрела на меня и спросила:
– Внученька, с тобой все хорошо? Что-то ты какая-то бледная…
– Все хорошо, – проговорила я и улыбнулась, наверняка, безумной улыбкой человека, который только что потерял все, что у него было.
Двери открылись, и я, все еще улыбаясь, выбежала из лифта. Вслед мне раздалось:
– Ходят тут наркоманки всякие!
– Не волнуйтесь. У меня больше нет дозы, – сказала я и вышла на улицу.
Дождь все еще шел. Я тут же промокла, но не обратила на это внимание. Наоборот, откинула голову, подставив лицо почти весеннему дождю. Весна обещала мне так много. А что теперь? Ничего. Пустота.
После были дни пустоты. Когда я собирала свои вещи. Когда мама планировала наш отъезд. Когда папа приходил несколько раз уговаривать меня остаться. Но я лишь молчала. Я полюбила тишину. Никаких разговоров в пустоту. Никакой музыки, напоминавшей о Ване, потому что я поделилась с ним всеми своими любимыми песнями, и теперь они напоминали о том, что совсем недавно я была счастлива. Я порвала и выкинула все свои рисунки, оставив только один. Там был изображен Ваня. Я согнула его пополам и положила в белый конверт. Это единственное, что я могла отдать Ване, сделанное своими руками. Еще я положила кулон с ангелом туда же. Ангел-хранитель не помог. Пусть теперь пытается помочь Ване. Потому что мне уже не надо.
Я передала конверт Лизе, которая обещала отдать его Ване, как только я уеду. Мы встретились у школы, куда я пришла, чтобы поблагодарить Лизу и передать кое-что. Я не хотела прощаться с друзьями, вовсе нет, этого мне как раз не хотелось делать. Нет нужды в прощании, если твой мир сожжен дотла, а ты в нем ничтожная пташка, которая не хочет больше воскресать.
– Ты уверена? – только и спросила Лиза, а я кивнула ей в ответ и обняла ее.
Я не говорила обычные фразы, что буду скучать, что, может быть, когда-нибудь, мы увидимся. Лиза лишь обняла в ответ. Мы обменялись понимающими взглядами и разошлись в разные стороны. Она пошла в школу, которая все так же пахла яблоками, хотя откуда бы ему взяться, этому запаху, если на дворе стоял последний день февраля. А я направилась к дому, который должна была покинуть завтрашним ранним утром.
Время действительно замедлилось, потому что люди вокруг спешили не так, как обычно. Я видела, как темноволосая девушка идет по тротуару, держа перед собой телефон, и улыбается. Наверняка, ей написал ее любимый. Написал что-то приятное, и уголки ее губ тут же поднялись вверх. Я видела, как молодая мама катала коляску из стороны в сторону и напевала колыбельную своему ребенку, и на лице ее застыло блаженное выражение, будто ничего важнее, ничего красивее в мире нет, чем петь песню своему ребенку. Я видела пожилую пару, идущую так медленно, что я могла разглядеть каждую их морщинку. Она опиралась на него, прихрамывая. А он старался изо всех сил держать спину прямо, хотя было видно, что ему это тяжело дается. Я видела, как стая голубей взметнулась вверх из-за девочки и мальчика, которые бежали вперед, не обращая внимания на окрики их мам. И их звонкий, полный детского задора, смех слышался на всю улицу. Я даже остановилась, чтобы как следует рассмотреть этих детей. В груди защемило, а в носу защипало от приближающихся слез. Около меня остановилась тонированная машина. Я и не заметила бы ее, если бы из нее не вышли пара крепко сложенных парней. Они двигались ко мне. А я так и стояла, смотрела, как с каждым шагом они приближаются ко мне все ближе. Не нужно было быть гадалкой, чтобы догадаться: они шли по мою душу.