Анастасия Максимова – Курсанты – 3 (страница 3)
– Предмет любой науки – это…
Когда не знаешь, что именно говорить, начинай сначала. А именно с базового предмета, который вроде и прошел мимо нас, но частично зацепился в умах.
Поэтому я живенько так рассказал все, что знал по теории государства и права. Затем понес полнейшую отсебятину. Обидно было, что преподы молчали.
Они переглядывались и ухмылялись. Вообще, парни рассказывали, что тут на кафедре все адекватные. Начальник стебный, тот вообще хохмит напропалую. Да и остальные веселые и молодые в основном. Многие с практики.
Дедушка был, полковник в отставке. Нам он не достался, но про его лекции и сало наслышаны все. Фраза «О чем думаешь, сын мой? О сале?» стала просто визитной карточкой всей кафедры.
Минут двадцать я распинался. Пока не сдулся. Уверенный, что с чистой совестью наговорил хотя бы на четверку, сообщил:
– Товарищ майор, товарищ капитан, ответ закончил.
Такого количества товарищей я не ожидал. Еще привыкнуть надо. На других предметах тоже по два препода: ну, там физо, огневая, тактико-специальная подготовка… Но именно тут как-то странно было.
– Садитесь, Иванов. На первый раз поставим вам три. Так уж и быть. И то не за знание предмета, а за те прекрасные моменты положительных эмоций после просмотра откатанных вам пальцев. Между прочим, практически у нас под носом.
Я покраснел пуще прежнего. Да что ж они такие злопамятные-то? Ну, было и было. Два года прошло!
– Иванов, садись на место.
Сохин снова меня вывел из задумчивости. Да что хоть он такой нервный? После похорон отца Изворотова как сам не свой. Злится, бесится, бросается на всех. ПМС, что ли? Ему Фальцева давать перестала?
Сел. Бесило все жутко. Теперь из-за этой тройки средний балл низкий будет на следующей неделе. Я хотел флаг поднять! У нас кто больше всего пятерок и только пятерок заработает, каждый развод флаг поднимает. Я частенько выходил по понедельникам там красоваться.
Даже не проблема, что в оркестре был. Все равно классно! И уходить можно в три часа домой, если в пожарной команде или наряде не стоишь. Теперь все, придется отрабатывать. Двойки-то закрыть можно, а с тройкой ничего не сделаешь!
Сел на стул и уже собирался вернуться к переписыванию конспектов, как услышал:
– Иванов, если мы увидим, что вы на нашей паре занимаетесь черте чем, то это самое, чем вы занимаетесь, отдадим преподавателю. Тоже тому самому.
Перед глазами встала картинка, как Копов Евгений Павлович смотрит прямо на меня, продвигая взглядом. Ой, нетушки! Хотя и без лекции не пойдешь на пару по процессу.
Да что за день сегодня такой? Насупился. Преподы же продолжили вызывать по желанию. Обычно они в первый день на первом семинаре почти все так делали.
Мол, мягкое введение в профессию. Меня вполне устраивало. До сегодняшнего дня! Еще и Сохин волком смотрит как… Даже не знаю, как кто! Надо, правда, Фальцевой сказать. Пусть там… займется, что ли.
Глава 4. Вероника Фальцева
– Опять без завтрака? Ты не приболела?
Сдерживая приступ тошноты, я постаралась улыбнуться. Токсикоз трепал нещадно, что иногда совершенно путало мысли.
– Я решила попробовать новый способ питания.
Мать оживилась. С возрастом и сидячим образом жизни ей стало все сложнее держать фигуру в рамках отшитой по индивидуальному заказу формы.
– О! Потом расскажешь. Мне тоже надо. Если на тебя подействует, то и на меня.
Вряд ли на тебя подействует мой способ, мамочка… Кивнула. Телефон снова вибрировал. Сохин. Я прикрыла глаза. Сто раз просила его не писать и не звонить, когда я дома.
– Снова по домашке напрягают?
Голос матери звучал насмешливо. Она уже задавала неудобные вопросы, и я понятия не имела, что с ними делать. Я вообще жила в каком-то вакууме последние два месяца.
Когда я поняла, что могу быть беременна, не поверила. Недели три делала вид, что ничего не происходит. Пока не пришел токсикоз. Нет, меня не полоскало в туалете. Просто мутило двадцать четыре на семь. Даже во сне.
Хорошо хоть, внешне не сильно сказывалось. Да и, как оказалось, самое верное средство от него – учеба. Отвлекало просто на раз-два. Пока я сидела и боролась с мутевом, мать собралась и ушла.
Я тоже стала собираться. У родительницы там проверка какая-то была, и она всю неделю уходила ни свет ни заря. Наверняка внизу меня по нашей новой, несогласованной со мной традиции ждал Макар.
И зачем я ему тогда рассказала? Я же взрослая девочка, я же все должна сама. Я могу сама! Обязана. Я приняла это решение. И последствия тоже должна нести сама.
Каким местом я думала, когда позвонила ему. Просто он уезжал, и у меня в мозгу переклинило. Как представила, что он исчезает насовсем из нашего города, и все. Конец. Всему.
Потом сто раз пожалела. Я сильной должна быть! И уж точно не ожидала, что Макар приедет через неделю от начала отпуска и будет выносить мне мозги. Я запуталась!
Я не хотела с ним встречаться, не хотела обсуждать и разговаривать. Что мне ему сказать? Что я налажала? Как так вообще получилось? Мы же предохранялись!
Макар несколько раз пытался со мной поговорить, но закончилось все тем, что он просто был рядом. Утром провожал в институт, отвозил на машине. Ее он пригнал из родного города, я не спрашивала, откуда она появилась.
Вечером после пар отвозил. Первый раз он не выдержал, когда захотел запретить мне поход на похороны отца Андрея. Но мы оба понимали, что не можем не поддержать его друга. Тем более я знала какую роль он сыграл в их жизни.
Я находилась в вакууме. Тот момент, когда, вопреки всякой логике и здравому смыслу, надеялась, что рассосется, и лишь по ночам гладила живот, думая, кто же там.
Мне двадцать. Я не замужем, и у меня отношений-то нет в классическом смысле. Как же я скажу матери? Как признаюсь, что невольно повторяю ее судьбу? Как учиться дальше?
В высших учебных заведениях МВД нет академов. Их просто не бывает. В военных даже заставляют подписывать какой-то документ наподобие отказа от беременности. Мол, если беременность, то либо аборт, либо по собственному желанию на увольнение.
Здесь нельзя сделать паузу, потому что юридически мы не учимся. Мы проходим службу. Я уже все узнала. Максимум, что мне положено, так это больничный до родов на недельку и после. Ибо больше двадцати одного дня не положено.
И никто, конечно же, не будет тормозить учебную программу. Зачеты и экзамены я должна сдавать в срок, и всем будет глубоко наплевать. Врач сказала, что ПДР у меня будет на середину апреля.
Улыбнулась. Наверное, это единственное за два месяца, о чем я вспоминала с радостью. Ведь Сохин оказался на редкость правильным и упертым.
Первым делом он потащил меня вставать на учет и делать УЗИ. На которое пошел со мной. Я, вопреки своему характеру, даже не сопротивлялась. Потому что страшно было до чертиков.
Страшно, пока я не услышала сердечко ребенка, что быстро стучало отраженным звуком от стен. Тогда-то впервые пришло осознание – Макар не сбежал. Не бросил меня, не требовал сделать аборт. Он… Он хотел этого ребенка?
Я всегда думала, что очень взрослая. Мне даже мама говорила, что я умна не по годам. Что могу справиться с любой ситуацией да в институте мне не с кем общаться. Там сплошной детский сад.
Но оказалось, что перед лицом действительно взрослого решения я оказалась бессильна. Мне было страшно. До чертиков. А Макар был рядом.
Засобиралась. Сегодня физра, а у меня кончилось освобождение на две недели, что я брала из-за якобы сбитой ноги. Специально подсуетилась в санчасти, наврав с три короба.
Вышла из дома. Еще светло на улице было, а за поворотом стоял Макар, как всегда. То ли гормоны, то ли какая еще неведомая фигня, но я впервые поняла, что не вывожу. Да и не могу больше.
Как только он вышел из машины, как всегда, хмурый и раздраженный, бросилась к нему, повисая на шее. А потом разрыдалась самым позорным образом.
– Ник, все нормально? Ника, в чем дело, с ребенком что-то?
Забота в его голосе добила. Да как можно быть таким хорошим? Как можно так искренне говорить? Не верю, но так хочу. Мужчины козлы, они бросают, они исчезают из жизни, а я должна все сама!
– Ты же не уйдешь?
Звучало наверняка далеко от стиля холодной Вероники Фальцевой. Не дай бог кто узнает о том, что я могу так. Быть слабой, но сейчас я оттолкнула его и зло смотрела в растерянные глаза. Макар неожиданно ухмыльнулся:
– Фальцева, ты с надеждой или страхом спрашиваешь?
А потом он так выдохнул, словно у него в легких весь воздух кончился. Подошел и просто обнял, целуя в макушку.
– Дурочка. Ну куда я от вас теперь? Я и до этого-то не сильно собирался, откровенно говоря. Слышишь, Вероника? Не знаю, что там в твоей голове, но я вас никогда не брошу? Поняла? Влюбился в тебя как дурак… Неожиданно.
Он хмыкнул, а я снова заревела. Хорошо, не крашусь, иначе сейчас бы всю косметику по лицу размазывала. Меня осторожно повели к машине. Подчинилась. Непривычно это для меня. Быть ведомой…
– Ник, надо маме твоей сказать. Давай сегодня?
– Я не могу.
– Можешь, я рядом буду. Она по-любому любит тебя, и вообще, ты у нее самая лучшая.
– Лучшая, которая залетела в двадцать.
– Шикарный возраст. От не самого худшего варианта, между прочим. Дети – это иногда неожиданно, но никогда не плохо. Ты поняла меня?
Повернула голову вбок. Вот как у него это получается? Как он может лишь парой фраз успокаивать меня. Мы с ним мало говорили в этот месяц. Совсем. Я закрывалась, не говоря уже о том, что о постели и речи не шло. Сейчас же прямо на светофоре потянулась к нему и поцеловала.