Анастасия Махонина – Тишь (страница 2)

Алина расплатилась и уже уходила, когда её взгляд упал на старую, потускневшую фотографию в рамке на комоде. Молодая Марфа, ещё красивая, с тёмными волосами, собранными в косу; какой-то мужчина в очках… и мальчик лет пяти с беззаботной улыбкой. Мужчина показался ей до боли знакомым. Сердце сжалось от необъяснимой тревоги.

Вечером она, превозмогая дрожь в руках, полезла в интернет-архивы местных газет через едва ловящий сигнал телефон. И нашла. Заметку двадцатилетней давности о трагической гибели в ДТП подростка, Антона Иванова. Единственного сына Марфы Ивановны. В заметке упоминалось, что первую помощь пострадавшим пытался оказать случайный свидетель, городской врач, приехавший на несколько дней по программе оказания помощи. Фамилию врача заметка не называла.

Но Алина знала. Она узнала того мужчину на фотографии. Это был её отец.

Она ворочалась на скрипучей кровати, пытаясь осмыслить открытие. Отец. Её отец, всегда такой непоколебимый, образец здравомыслия и порядочности, скрывал это. Вспомнились его ночные кошмары, которые он списывал на усталость после дежурств. Вспомнилось, как он вздрагивал от звонков с незнакомых номеров и как однажды, в её подростковые годы, он напился в хлам – единственный раз в жизни – и что-то бормотал о «прощении» и «мальчике».

Она достала телефон. Найти сигнал в Тиши было квестом. Подняв руку к запылённому оконному стеклу, она поймала одну прерывистую полоску. Набрала номер отца. Сердце колотилось, в висках стучало.

– Алло? Алинушка? – его голос был привычно тёплым, но слышалась усталость, будто он только что проснулся. – Как командировка? Нашла свою сенсацию?

Слова застряли в горле. Как спросить? «Пап, ты случайно двадцать лет назад не участвовал в ДТП в глухой деревне, из-за которого местная колдунья теперь хочет меня принести в жертву?»

– Пап… – голос её дрогнул. – Ты… ты когда-нибудь бывал в деревне Тишь?

На том конце провода повисла такая долгая пауза, что Алина подумала, что связь прервалась.

– Почему ты спрашиваешь? – наконец прозвучал его голос, и он стал чужим, натянутым, как струна.

– Я здесь. Пишу материал. И мне попалась одна история… про аварию. С мальчиком. Антоном.

Последовал резкий, сухой кашель. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала неподдельная, выстраданная боль.

– Алина… брось это. Пожалуйста. Прямо сейчас садись на автобус и уезжай. Забудь об этой деревне. Это… это проклятое место.

– Но почему? Пап, что случилось? Ты был там? Тот врач… это был ты?

– Я не мог его спасти! – хрип вырвался у него сам собой, сдавленный и полный отчаяния. – У него были… несовместимые с жизнью травмы. Внутреннее кровотечение. Я был один, без оборудования, в чистом поле!.. Я всего лишь хирург, а не Бог! – Он снова замолчал, слышно было его тяжёлое, прерывистое дыхание. – Его мать… она смотрела на меня так… будто я вырывал её сердце из груди. Я пытался объяснить, но она не слышала. Только смотрела. А потом просто сказала: «Вы заплатите за это». Я думал, она просто от горя… Алина, уезжай. Ради всего святого, уезжай оттуда.

Щелчок. Связь прервалась, а может отец положил трубку. Алина сидела в полной тишине, и только тиканье старых часов в соседней комнате отстукивало секунды до приближающейся развязки. Теперь она знала наверняка. И страх за себя смешался с жгучей, щемящей жалостью к отцу, который двадцать лет носил этот груз вины в одиночку.

Глава 3: Цена правды

Мир перевернулся с ног на голову. Её отец, образец порядочности, всю жизнь проработавший хирургом, спасавший людей, здесь, в этой богом забытой дыре? И он был причастен к смерти мальчика? Не по злому умыслу, а по трагической случайности, по стечению обстоятельств, но был.

Сон так и не пришел этой ночью. Алина искала хоть какие-то зацепки в интернете, но связь была нестабильной и медленной, что выводило из себя. Зуб ныл всё сильнее, как будто в нём билось второе сердце, и каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещился шёпот: "Все… все…". Утром за завтраком, удалось узнать у хозяйки о местном священнике, отце Сергии, который "знает больше, чем говорит". "Он видел всё, – буркнула она, избегая взгляда. – И не сбежал, как другие". Это был её единственный намёк, но для Алины – как спасательный круг. Если кто-то в этой проклятой деревне мог объяснить, что творится – это был он. Она схватила куртку, игнорируя дрожь в руках, и выбежала в холодное утро. Туман стелился по земле, словно пряча следы чьих-то шагов, а за спиной послышался лёгкий скрип – будто кто-то шёл следом, но, обернувшись, она видела только пустую дорогу.

Священник, мужчина лет пятидесяти с аскетичным лицом и глубокими морщинами у глаз, выслушал её сбивчивый, судорожный рассказ без тени удивления, лишь с глубокой печалью.

– Я предупреждал её. Предупреждал всех! – он с силой поставил зажжённую свечу на подсвечник, и воск брызнул на его рясу. – Колдовство, языческие ритуалы! Она водится с нечистой силой, копается в могилах, попирает сам замысел Божий! Она губит души этих несчастных, привязывая их к миру живых своей чёрной магией, лишая их вечного покоя!

– Но зачем?! – вырвалось у Алины. – Что ей от этого?

– Чтобы вернуть сына! – отец Сергий взглянул на неё, и в его глазах вспыхнул огонь праведного гнева. – Горе ослепило её, выжгло всё человеческое. Она нашла старые, дьявольские книги, научилась у какой-то ворожеи… Говорит, пепел «заложных» – самоубийц, утопленников, грешников – помогает создать мост между мирами. А пломбы… пломбы из того песка, что она замешивает, это якоря. Они не лечат, они привязывают души умерших к их истлевшим телам, к её воле. Она будит нежить, чтобы та служила ей… А самого сильного, самого живого из тех, кого она пометила своим пеплом, она готовит в сосуд! Она выгонит его душу, как дым из бутылки, и вольёт туда душу своего сына. А ты, девушка, со своим любопытством, только подливаешь масла в огонь. Уезжай. Пока не стало поздно.

Но уехать она уже не могла. Личное стало смертельной петлёй переплетаться с профессиональным, создавая удушливый клубок, из которого нельзя было просто так вырваться.

Вернувшись в свою комнату, Алина с ужасом обнаружила, что дверь взломана. Кто-то грубо вскрыл замок отвёрткой или ломиком. Все вещи были перевернуты. Исчезла папка с распечатками архивных заметок, блокнот с первыми записями и… диктофон с единственной записью разговора с Дмитрием.

Сердце бешено заколотилось. Она выскочила на улицу и, не раздумывая, побежала к дому Дмитрия, который он показал ей вчера. Дверь в его избу была не заперта, приоткрыта. Внутри, в полумраке, при свете коптилки, сидел он сам. Но это был уже не тот мужчина.

Дмитрий сидел, сгорбившись, на табурете и раскачивался из стороны в сторону. Его лицо было землистым, восковым, взгляд отсутствующим, устремлённым в пустоту. Он что-то безостановочно бормотал, жевал воздух. И когда он приоткрыл рот, Алина увидела тусклое, неровное зеленоватое свечение у него в зубах. Пломба от Марфы.

– Дмитрий? – тихо, почти шёпотом позвала она, застыв на пороге.

Он медленно, с трудом, повернул к ней голову. Пустые глаза с трудом сфокусировались. Его кожа натянулась, как пергамент, и под ней проступили вены, пульсирующие зеленым светом, словно внутри него копошилась колония светляков

– …Где мой мяч? – просипел он чужим, детским, плачущим голосом. – Мама… я не туда свернул… грузовик… больно…

Он замолчал, и его лицо исказила болезненная судорога. Он снова забормотал, но теперь это был его собственный, полный животного ужаса шёпот:

– Настя… сестра… Марфа… всех позовёт… всех… Она… она в меня лезет… её голос в голове… не могу…

Он был обречён. Превращение началось.

В этот миг в единственное закопчённое окно кто-то бросил камень. Алина вздрогнула. На подоконнике лежал небольшой, туго свёрнутый свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернув его дрожащими руками, она обнаружила старый, потрёпанный, испещрённый выцветшими чернилами дневник. И короткую записку, нацарапанную карандашом на обрывке бумаги: «Ищи ответы здесь. Но торопись. Она начинает последний ритуал. Д.».

Алина, не оглядываясь, выбежала из избы и помчалась назад, в свою каморку. Её била мелкая дрожь. Пока грелся чайник на горелке, она, вцепившись в подоконник белыми от напряжения пальцами, смотрела в окно. Туман снова стелился по земле, а тишину нарушал лишь тот самый зловещий, едва уловимый скрежет лопаты о камень.

Она увидела их снова. Не одного, а несколько. Три фигуры, бледные и нелепые, ковыляли по окраине леса. Они не просто бродили. Они работали. Одна, та самая женщина в истлевшем платье, волочила за собой старую, ржавую лопату. Двое других, мужчины в том, что когда-то было рабочей одеждой, рыли землю голыми руками на обочине у старой, скрюченной ивы. Их движения были механическими, лишёнными всякого смысла и усталости. Они не выкапывали яму, они просто копали, отбрасывая влажную глину с одинаковой, нудной, бесконечной регулярностью.

Алина схватила фотоаппарат, увеличив изображение. Сердце ушло в пятки. Лицо одного из копателей было обезображено не тлением, а знакомой чертой – длинным шрамом над бровью. Она видела это лицо днём на старой, пожелтевшей фотографии в деревенском магазине – «Почётный колхозник, тракторист Игнат Петрович». Он умер, по словам хозяйки, прошлой зимой.