Анастасия Логинова – Пепел золотой птицы (страница 12)

Разумеется, это какая-то другая Фотиния, не его… и все же такие совпадения насторожили бы и распоследнего скептика.

Настасья посплетничать была большой охотницей. Но в этот раз говорила не слишком бойко – ссылалась, что мало знает.

– Откуда она родом – вот уж не ведаю, – заверила она. – Да и то, что Фотинией ее звали, в первый раз вчера услыхала. То ли монахиня она была, то ли послушница… Больше вам и не расскажет никто.

Но Кошкину и того было довольно:

– Так она монахиня? – изумился он.

– Так считается, – уклончиво отозвалась Громова. – Ее ведь возле монастыря похоронили-то не просто так. Вроде бы оттуда девица эта.

Видя интерес Кошкина, Настасья приложила козырьком руку и махнула на северо-восток, куда уходила Волга.

– Монастырь женский там, на полдороги в Старицу, даже ближе – он один во всей округе, не перепутаешь. Прямехонько на берегу Волги стоит. Вот Фотиния эта, должно быть, оттудова в речку и…

– Раз похоронили возле монастыря, значит, не сама в Волгу бросилась? – предположил Кошкин. – Самоубийц-то иначе хоронят.

– И то правда, – не стала спорить Настасья. – Но чего уж там приключилось – гадать не стану. Давно дело было, концов не найдешь.

– А родственники остались?

– Какие там родственники… сиротка она. Потому, видать, никто ничего о ней и не знает.

* * *

В Златолесье Кошкин вернулся засветло: не хотел надолго оставлять графа одного.

Имение Шувалова было местом крайне уединенным, случайно сюда не попадешь. А потому Кошкин удивился, когда, уже на подъезде к графской деревне, завидел экипаж, мчавшийся навстречу. Даже пришлось посторониться, не то затоптали б. Экипаж оказался двухместным и закрытым наглухо. Обернувшись вслед, Кошкин даже увидел новенькую «жестянку» с номером «38»3: экипаж не был личным, им правил извозчик.

Остаток пути Кошкин размышлял, кто бы это мог быть… А вернувшись в усадьбу, первым делом обратился с этим вопросом к лакею, мол, не заезжал ли кто.

– Так точно, Ваше благородие, вот только что уехали, – расторопно ответил лакей. – Да вы должны были увидеться: к вам ведь приезжали.

– Меня спрашивали? – в самом деле изумился Кошкин.

– Спросить не спрашивали, а письмо передали. Велите сейчас же принести?

Кошкин, разумеется, потребовал сейчас же – а после, не зная, что и думать, дожидался в гостиной. Даже в окно выглянул, но экипажа, конечно уже и след простыл. Интересно получается: некто приезжал к нему, но завидев на дороге (а не заметить Кошкина было нельзя), не только не остановился поздороваться, но и не притормозил.

От загадочного письма – очередного – Кошкин уже не знал, чего и ждать…

Было оно, однако, не похоже на первое. Конверт обыкновенный, почтовый, тщательно запечатанный. Без имени и штампа. Внутри аккуратная писчая бумага, сложенная ровно, словно по линейке, вдвое. Текст сделан чернилами, четким и уверенным почерком:

«Господин Кошкин, вы должны опасаться Татьяны Громовой. Она желает вам зла. Лучше уезжайте немедленно. Простите, не могу вам назваться и сказать больше, но я ваш друг».

Перечитав письмо не единожды и не дважды, Кошкин снова позвал лакея. Зол был неимоверно – не на парня, конечно, а на неведомого «друга» с его записками, который, кажется, вздумал играть с ним!

– Кто открывал двери? Кто с визитером этим разговаривал? – строго спросил он.

Лакей, парень чуть за двадцать, Афанасий, отвечал подробно и по делу: прислуга в доме графа была толковой:

– Открывала Тимофевна, кухарка наша – он со двора стучал, не в парадные двери. Ну а я в кухне тогда крутился: обед Его сиятельству было пора нести. Вот я и вышел разговаривать. И конверт обещался доставить. – Афанасий помолчал и сообщил главное: – господин из экипажа не сам заходил – ямщика своего отправил.

– Отчего же не сам? – удивился Кошкин.

– Вот уж не знаю… Но на коляске на его «жестянка» была под номером «38». Извозчик. А господина-то я издали все ж увидал: в окне. Занавеску он чуть отодвинул, покуда дожился.

«Глазастый», – подумал Кошкин. Тотчас спросил:

– Шевелюра рыжая у господина была?

– Никак нет, Ваше благородие, темная какая-то. Сюртук серый, шляпа круглая.

– Котелок?

– Ага, он самый! У Его сиятельства полно таких, я камердинеру помогал чистить.

– Раньше его не видел здесь?

– Никак нет… – с заминкой, припоминая, отозвался тот. – Гостей у Его сиятельства мало бывает, был бы кто знакомый, я б узнал.

– А ежели снова его увидишь – узнаешь?

Афанасий, подумав, уверенно кивнул.

Любопытно, прислуга Шувалова этого господина в лицо не знала, и все же он предпочел явиться сюда в закрытом экипаже – это в июльскую-то жару! И явно не жаждал показаться на глаза. Значит, все-таки опасался, что или сам Кошкин, или кто другой в графском доме его узнает: штат слуг у Шувалова немалый.

Кошкин же «темного» господина другом, разумеется, считать не собирался, вопреки заверения того в последней записке.

И первое, и второе послания написаны разными почерками, разными средствами, по-разному были переданы. И даже одна-единственная нехитрая мысль – требование не видеться с некой дамой – озвучена была весьма различными словами. В первой имя дамы было окутано тайной – во второй называлось вполне конкретно. В первой Кошкину явно угрожали – во второй уверяли в дружбе.

Записки эти как будто были слишком непохожи, чтобы счесть, что они написаны одним и тем же человеком… И все же до конца в этом Кошкин не был уверен.

Что если обе написаны Анатолем Тарнавским из глупой ревности? Он и темноволос ведь. И, думается, он как раз из той породы людей, которые опасаются вступать в ссору открыто, а действуют исподтишка, по-тихому, желая насолить врагу, но остаться неузнанными.

У Тарнавского, разумеется, имелся собственный экипаж – но либо кучера его, либо саму карету у Шувалова могли узнать. Извозчиком в его случае было воспользоваться умнее.

А впрочем, Кошкин не торопился судить о Тарнавском сгоряча: не желал дурно думать о фактически незнакомом ему человеке… С Татьяной же видеться он и так совершенно точно не планировал. А дабы не напороться на случайную встречу, как с Настасьей, решил и вовсе пожить некоторое время затворником в доме Шувалова. Даже ездить в сторону Зубцова покамест не стоит…

Тем более что совсем уж уединиться и здесь не получится: к вечеру, уже на закате, явился доктор Сапожников в неоправданно хорошем расположении духа.

Шувалову утренняя «вылазка» на веранду как будто пошла пользу: даже цвет лица сменился на более здоровый. Чего не скажешь о характере Платона Алексеевича. Еле живой, все равно умудрился сделать выволочку лакею, отчитать Кошкина, а после, как малое дитя, капризничал перед Сапожниковым, не желая принимать лекарство.

Благо, Кошкин стариковское ворчание давно уж пропускал мимо ушей, а настроение Сапожникова было слишком хорошим, что пациент мог его испортить. Отшучиваясь, он продолжал говорить о ерунде и смешивать микстуры.

Кошкин, привычно сидя в углу, решился все-таки спросить:

– Вы вчера, после сеанса, со мною поговорить хотели, Сергей Федорович – а я, простите, ушел, не дождался. Разговор не слишком срочным был, надеюсь?

И въедливо смотрел на доктора, ожидая не проболтается ли он о записке.

– Вчера? Поговорить? – искренне изумился Сапожников. – А я и не помню, чтобы просил вас… Меня Ольга Ивановна уж так увлекла разговором – я про все прочее забыл.

– Не мудрено, – хмыкнул Кошкин. – А господина Тарнавского вы вчера не видели, как я ушел?

– Не помню, право… кажется, они с тем Агафоновым сигары в кабинете курили. Агафонов все про сеанс рассказывал – живо да в красках! Занятный тип.

– Вы с ним хорошо знакомы? С Агафоновым?

– Да нет, что вы. Впервые в жизни увидел. Но супруга его очаровательная особа. Моложе его намного, он на ней вторым браком женат. А сынок взрослый – от первого. Сынок все Соболеву, банкиршу, разыскивал – очень интересовался ею.

– Да? – изумился Кошкин.

И подумал, что «круг подозреваемых», вероятно, еще будет увеличиваться…

– Степан Егорович, – обратился тем временем Сапожников, – вы не могли бы горничную позвать – мне нужно, чтобы кто-то поднос с лекарствами подержал ближе к Платону Алексеевичу, покуда я микстуру выпаивать стану.

– Я сам, – поднялся с места Кошкин.

– Сам-сам… – ворчливо передразнил Шувалов, – а то я без рук совсем, подноса не удержу…

– Вы лежите в покое, Ваше сиятельство, – невозмутимо отозвался доктор, вручая поднос Кошкину, – вам двигаться на надобно во время приема.

– Чем ты меня поишь-то хоть, эскулап? Что за гадость такая?

– Обыкновенный парегорик, – охотно ответил Сапожников, капая в ложку лекарство, – эликсир Ле Морта. Вам с ним дышаться легче будет, Платон Алексеевич, и боли он смягчает. Я новый флакон привез, вкус немного может отличаться.

– Какой там вкус… – поморщился Шувалов, глядя на ложку с микстурой у своего носа, – и голова у меня от него дурная. Раньше хоть с виду на коньяк похож был, а нынче жижа желто-сизая…