Анастасия Логинова – Пепел золотой птицы (страница 11)

Дух перехватило от буйства зелени, красок и невероятных, открытых до самого горизонта, просторов!

Прямо у ног Кошкина, под утесом, две реки – широкая, спокойная, зеркально-гладкая Волга с севера и шумная, торопливая Вазуза с запада – соединялись в одну и уходили на восток. А меж ними как на ладони, широко раскинувшись, лежал город – Зубцов. Кошкин с высоты и особняк Громовых тотчас узнал среди прочих.

И запоздало понял, что возвышенность, где он стоит, и есть та самая Полустова гора, на которую обещался отвести Сапожников…

«Как бы не обиделся, что я без него сюда явился…» – хмыкнул Кошкин.

И вспомнил, что он уже дважды насолил зубцовскому доктору: с горой и вчера, когда ушел, не дождавшись. Однако накануне ему было не до разговоров. И Кошкин лишь сейчас подумал – о чем, собственно, Сапожников хотел сказать? И не он ли отправил лакея с той самой невразумительной запиской?

Кошкин хлопнул себя по карманам, в поисках злосчастного конверта – и сообразил, что смял его и вчера и сунул в бумажник. Где теперь и обнаружил.

«Оставь ее в покое! Пожалеешь!»

Нет, едва ли это написал Сапожник – слишком уж грубо, угрожающе даже.

А главное, он не мог сообразить, кого ему требовалось оставить в покое?.. Кошкин, может, и не против – знать бы, о ком речь. Можно было бы предположить, что лакей перепутал адресата… но тот совершенно точно окликнул Кошкина по имени. Нет, это не ошибка, как ни прискорбно.

И речь явно о женщине.

Воробьев, помнится, еще до недоразумения с Сашей пенял ему, что он, мол, тот еще волокита, и что какая-нибудь из историй его с женщинами однажды очень плохо кончится. И, хотя Кошкин уже таких историй мог сосчитать не одну и не две, – замечание его весьма оскорбило. Какой же он волокита? Себя, по правде сказать, Кошкин полагал, скорее, скучнейшим однолюбом, и была б его воля… давно был бы женат, а на иных женщин и не смотрел.

Мысль, однако, он скорее погнал прочь, уж слишком болезненной она была. И вновь перечитал записку. Речь о женщине, но кто автор?

Право, не Воробьев же, собственной персоной? Нет, верить в это Кошкин отказывался.

И не Сапожников. С невестой его, Оленькой, Кошкин и говорил-то лишь однажды, во время танца. Да, он улыбался ей, но улыбка та была столь натянутой, что лишь полный дурак мог разглядеть за этим флирт.

Зато – Кошкин досадливо поморщился – со стороны его tête-à-tête с Настасьей Громовой, наверное, можно было принять за флирт. Да и супруг ее ему как раз показался ревнивцем.

Так неужто записку передал Петр Громов?..

Перебрав в памяти события прошлого вечера, Кошкин сообразил, что и Анатоль Тарнавский не раз смотрел на него косо и недобро – покуда его супруга Татьяна расхваливала Кошкина на все лады. Выходит, что и Тарнавский мог.

А если ж выдумывать совершенно дурацкие версии, то и Алексей Громов, весь вечер поглядывающий на Сашу Соболеву с известным интересом, мог бог знает что подумать, после их длительного разговора на балконе. Кошкину младший Громов вовсе не казался безумцем – однако опыт в полиции подсказывал, что и эту версию нельзя отметать.

В любом случае, записка с угрозой не сказать, чтобы сильно взволновала Кошкина. Во-первых, автор ее мог быть просто-напросто пьян – а спьяну каких-только глупостей ни наговоришь да ни сделаешь. А во-вторых, Кошкин и без угроз совершенно точно не собирался продолжать знакомство ни с одной из видимых им вчера дам. Даже с Соболевой не собирался.

– Степан Егорыч! – услышал Кошкин звонкий женский голос.

А после и увидел, что вдоль отвесного склона горы прямо к нему идет, улыбаясь, покачивая бедрами и держа плетеное лукошко на сгибе локтя – никто иной как Настасья Кирилловна.

Хоть бегством спасайся, ей-богу…

Супруга Петра Громова одета была нынче не как барыня: в самое простое платье, с соломенной шляпкой на голове, приколотой к незамысловатой прическе, и с наброшенным на плечи цветастым платком. В лукошко она собирала чернику и сходу, без предложений, насыпала Кошкину полную ладонь спелых ягод.

– А я вас, Степан Егорыч, издали увидала – ажно испугалась!

– Отчего же? – удивился Кошкин.

– Ну так… – она странно улыбнулась, – вы-то приезжий, не знаете, а на этой самой горе иной раз призрака видят – богатыря. Вот точно так, как вы стоит с конем и смотрит с высоты на город. Охраняет. В кольчуге только.

Кошкин покивал. Счел нужным поправить:

– Это не конь, это кобылица, Яра.

– Из конюшен графских? Красивая! Как здоровье Платона Алексеевича?

– Лучше, чем вчера, – неоправданно бодро отозвался Кошкин.

– Ну и слава богу!

Громова ласково погладила лошадь по морде, а после попыталась и ее накормить черникой. Рассмеялась, когда Яра взяла мягкими губами гроздь ягод с ее ладони.

– А я с кладбища иду, – сообщила вдруг она. – Видите церква деревянная? Это кладбищенская. Вы полсотни шагов всего не дошли до оградки. Сестрица у меня там родная, к ней ходила.

Кошкин чуть не поперхнулся черникой, которой она угостила – а Настасья снова рассмеялась:

– Да вы что! Ягода-то не оттуда! Ешьте на здоровье!

Беседовать с Настасьей Кирилловной было легко, разговор лился сам. Кошкин, вероятно, так и задержался бы с ней – да хорошо помнил о ее муже-ревнивце. Даже если и не Петр Громов передал записку, лишний раз компрометировать чужую жену совершенно не за чем.

– Вы уж простите, Настасья Кирилловна, мне давно пора возвращаться – Его сиятельству обещал, – решительно попрощался он.

Громова, однако, была настырна:

– А я вас провожу! – не раздумывая, сообщила она. – В вашу сторону черника знаете какая? Огромная и сладкая, что мед!

– Не стоит… – столь же решительно воспротивился Кошкин.

И – была не была – не стал умалчивать. Протянул ей записку, что до сих пор мял в руках.

– Вот, поглядите, что мне вчера передали. От кого – не знаю.

У Громовой в глазах загорелся живейший интерес, и она с жадностью принялась читать записку. Брови взлетели вверх:

– Тю! И вы решили, что это мой Петр Игнатьич написал?! – она расхохоталась пуще прежнего. – Вот еще! Он в делах весь, в заботах! Некогда ему за мной глядеть да записки всякие писать… как в романах! Скажете тоже! Еще, небось, переживаете, что стреляться вас позовет?! Ну, насмешили, Степан Егорыч!

Так заливисто и беззаботно она веселилась, что и Кошкину мысль о причастности ее мужа вдруг показалась не самой здравой. В самом деле, Петр Громов – деловой и занятый человек. Наверняка удручающе прямолинеен, как все купеческое сословие. Думается, если б и приревновал он благоверную, то не отправлял бы сопернику загадочных посланий, а принял бы более решительные меры.

– Но кто-то же это написал, – рассудил тем не менее Кошкин. Свернул записку и снова убрал в бумажник.

– Да вы не берите в голову, Степан Егорыч: мальчишки Татьянины, должно быть, баловались. У нее их двое. Старший поспокойней, а младший уж такой сорванец! Ему еще и семи нет, совсем дитя. И почерк-то в записке как раз детский – видали, как буквы криво намалеваны? Да и листок как будто от ученической тетрадки оторван.

– Да, возможно… – согласился с доводами Кошкин.

О том, что это всего лишь детская шалость, он отчего-то не подумал. И теперь даже чуточку легче себя почувствовал. Решил покамест остаться и не спешить в Златолесье.

– Что ж… так, говорите, призрак здесь бродит? – вернулся он к давешней теме. – Дружинник?

Настасья охотно рассказала:

– Видите, внизу мысок круглый у разворота Волги? – указала она рукой. – Там городище древнее стояло – оттуда Зубцов начался. А здесь, по горе по Полустовой, стражники из княжьей дружины по ночам ходили да смотрели, чтоб враг не напал. Полустову-то гору у нас еще Московской зовут: с нее сразу на Москву дорога. В старину ведь кто ни пойдет на Москву – вечно в наши Тверские земли упрется. Вот они здесь и смотрели в оба. Да и теперь призрака в кольчуге нет-нет да видят… до сих пор охраняет.

– Занятные у вас места, – хмыкнул Кошкин. – То призраки, то утопленницы беспокойные. А в лесу уж наверняка леших да русалок полно.

– А как же! Где реки – там всегда утопленницы, а где утопленницы – там русалки, – со знанием дела объяснила Настасья. – Только не в лесу, а под горою. Прямо под этой самой горою лаз есть секретный! В старину, как город осаждать станут, так провизию тем лазом передают. А ежели уходить в срочном порядке придется, так сундуки с золотом прямо в том лазе и прикапывали. А лешие с русалками ход в тот лаз накрепко охраняют – чтоб не нашел никто! Старые люди так говорят.

– Много вы, Настасья Кирилловна, знаете местных сказок…

– Много! – похвасталась она. – Потому что книжки читать люблю. А еще больше люблю слушать, что по округе рассказывают.

Настасья живо стрельнула хитроватым взглядом – что было практически приглашением посплетничать. Кошкин не удержался.

– Так расскажите про девицу эту, Фотинию-утопленницу, – спросил он. – Тоже сказка? Или она в самом деле жила в Зубцове?

Говоря о Фотинии, Кошкин упорно гнал дурные мысли. Думать о том, что нечто плохое случилось со Светланой, было невыносимо. Пусть не с ним, пусть где угодно, но он всем сердцем хотел, чтобы она была жива и счастлива.

Да и не могла она вроде никаким образом оказаться связанной с той девушкой…

Фотиния-утопленница погибла пятнадцать лет назад. Со Светланой же он виделся этой осенью. И последнее, что слышал о ней – будто бы она уехала с мужем-Раскатовым за границу.