Анастасия Леманн – Папа, Мы Скучаем (страница 4)

Я начала оборачиваться — и не успела.

Чья-то ладонь толкнула меня в спину. Резко, сильно, обеими руками, между лопаток.

Перила ушли вниз. Веранда, дом, тёмный сад — всё перевернулось и понеслось. Я взмахнула руками, как будто это могло помочь, как будто я могла за что-то ухватиться в пустоте, в которой не было ничего.

Последнее, что я увидела перед тем, как всё погасло, было лицо моей мамы. Её руки, тёплые, ласковые, тянущиеся ко мне сквозь темноту, как тогда, в детстве, когда я падала и она всегда успевала подхватить.

Мама. Как же мне тебя не хватает.

А потом не стало ничего.

ГЛАВА 4

— Ульяна, вы меня слышите? Пошевелите пальцами на правой ноге.

Я открыла глаза. Снова белый потолок, снова чужая палата. Надо мной склонился врач — немолодой, с усталыми внимательными глазами и аккуратной седой бородкой.

Я попыталась пошевелить пальцами. Ничего не произошло.

Внутри что-то медленно холодело.

Врач откинул одеяло, осторожно постучал маленьким молоточком сначала по одной ноге, потом по другой. Я смотрела на эти движения и не чувствовала ровным счётом ничего. Ноги были как чужие, будто принадлежали кому-то другому, а ко мне их просто приставили на время.

— Доктор, — выговорила я, и собственный голос показался мне далёким. — Что с моими ногами? Я их не чувствую. Совсем.

Он выпрямился, помолчал секунду, подбирая слова.

— У вас была серьёзная травма при падении. Повреждение позвоночника. Сейчас рано делать окончательные выводы. Будем наблюдать, смотреть динамику.

— Я парализована?

Молоточек в его руке чуть дрогнул.

— Давайте без паники, Ульяна. Сейчас не время и не место для выводов. Главное — успокоиться и не накручивать себя.

— Как я могу успокоиться? — Я вцепилась в простыню обеими руками. — У меня двое детей, доктор. Двое. Им нет и месяца. Кто будет их растить, если я не встану?

Он мягко накрыл мою руку своей широкой тёплой ладонью.

— Я вас понимаю. Честное слово, понимаю. Но если вы сейчас разволнуетесь, легче не станет ни вам, ни им. Медицина шагнула далеко. Сделаем КТ, посмотрим снимки, тогда и будем говорить предметно. Договорились? Вы мне нужны спокойная.

Я молча кивнула, хотя внутри всё кричало.

Меня увезли на обследование, потом вернули в палату, и я долго лежала, глядя в потолок и считая трещинки на побелке, лишь бы не думать. Самым страшным был не сам диагноз, которого мне ещё не озвучили. Самым страшным был взгляд медсестры, которая помогала мне, — короткий, жалостливый, тут же спрятанный. И судно, которое мне подставляли, как ребёнку. И собственное тело ниже пояса, которое больше не слушалось и не отзывалось.

Кому я теперь нужна. Калека, обуза, лишний рот. Никому.

Дети. Где мои дети. Я не видела их со дня падения, мне даже не говорили, как они.

Я взяла телефон и набрала Олега.

Если бы это он упал, я бы не отходила от него ни на секунду. Держала бы за руку, спала бы на стуле у кровати, ловила бы каждое слово врачей. Это ведь так страшно, когда твой человек в беде. А Олега рядом не было. Ни разу. Сколько я уже здесь? День, два? Я потеряла счёт.

— Алло.

Голос женский. Молодой.

У меня перехватило дыхание.

— Вы кто?

— А вы кто? — насмешливо отозвались на том конце.

Я узнала этот голос раньше, чем услышала следующую фразу.

— Мам, папа встал. Ты собралась?

Нина. Где-то рядом, на чужом конце линии, шла чужая жизнь. Жизнь, которая ещё две недели назад была моей.

— Что с моими детьми? — Я старалась говорить ровно, как велел врач. — Немедленно позови Олега. Это мой телефонный номер мужа, дай ему трубку.

— С детьми всё хорошо. — Это снова была Наташа, спокойная, почти ласковая, и от этой ласковости становилось только хуже. — Могу дать тебе номер няни, если хочешь. Светлана Ивановна прекрасно справляется, они в надёжных руках. А Олег сейчас не может подойти, он отдыхает. Перезвонит позже, как освободится. У тебя всё? Алеся Николаевна, кстати, к тебе уже едет, вот с ней всё и обсудишь.

Гудки.

Я сидела, сжимая телефон, и впервые за эти дни не могла даже заплакать. Просто смотрела перед собой, в одну точку. Наташа в моём доме. Наташа отвечает по телефону моего мужа. Наташа решает, дать ли мне поговорить с собственными детьми.

Чуть позже мне всё-таки удалось дозвониться до Светланы Ивановны. Но от её прежней болтливости не осталось и следа. Сухо, по делу, чужим напряжённым голосом: с детьми всё хорошо, не волнуйтесь, кушают, спят, всего доброго. Будто кто-то заранее научил её, что говорить, и стоял рядом, слушая. Когда мне дали поговорить с малышами по видео — всего минуту, не больше, — я не сдержалась. Слёзы катились, я их не вытирала, только смотрела на крошечные лица на экране и шептала им, что мама скоро придёт, мама обязательно придёт. А положив телефон, разрыдалась в голос, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали в коридоре. Что теперь будет со мной? Что будет с ними?

Дверь палаты открылась.

Вошла свекровь — на этот раз в зелёном костюме, такая же безупречная, как всегда, будто и не было всех этих страшных дней. За ней, с папкой в руках, доктор. Его лицо ничего хорошего не предвещало.

— Алеся Николаевна, вы потом ко мне зайдёте, — сказал он.

— Обязательно зайду, Тофик Туранович. Я могу поговорить с невесткой наедине?

Он кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Мы остались вдвоём.

Свекровь села на стул, закинула ногу на ногу, оглядела палату с лёгкой брезгливостью, как будто здесь дурно пахло.

— Улечка, милая. Дела твои очень плохи, детка. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, меня так воспитывали.

Я молчала. Дело было не в воспитании, а в том, чтобы задеть побольнее. Только я не понимала зачем. Что я ей сделала, чем заслужила.

— Ты повредила позвоночник, — продолжила она. — Шансы даже с операцией невелики. Так что надо что-то решать, и побыстрее.

— А что тут можно решить?

Она красиво закатила глаза.

— Делать операцию в хорошей клинике. Есть такая, в Германии, специализируется как раз на подобных случаях. А для этого нужны деньги, и немалые. У тебя их нет. Только если оплатит мой сын. Я-то всего лишь скромный директор лицея, откуда у меня такие средства.

Я понимала, кто на самом деле распоряжается всеми деньгами в этом доме. И сыном в том числе.

— А если Олег оплатит, — она наклонилась чуть ближе, и голос её стал вкрадчивым, — ты примешь его условия. Все, какие будут. До единого.

— Какие условия?

— Он сам тебе скажет. Я в ваши дела не вмешиваюсь. — Она поднялась, одёрнула пиджак. — Но советую тебе не отказываться, Ульяна. Очень советую. За эти месяцы вы и правда стали друг другу совсем чужими, что уж там скрывать. Олег понял, что разлюбил тебя. Просто воспитание не позволяло сказать это прямо в лицо. А теперь скрывать уже нечего и незачем.

Она направилась к двери, вальяжно, неторопливо, и я смотрела ей в спину, в этот безупречный зелёный костюм, в идеально уложенные волосы.

И вдруг вспомнила.

Тень за спиной на веранде. Быстрые шаги по доскам. Две ладони, толкнувшие меня в спину между лопаток. Не порыв ветра, не собственная слабость. Чьи-то руки.

Я не упала. Меня толкнули.

— А что если я скажу, — медленно проговорила я ей в спину, — что упала не сама? Что меня толкнули? Что кто-то подошёл сзади и столкнул меня с веранды? Ведь вы это знаете не хуже меня. Знаете, кто это сделал.

Свекровь замерла на пороге.

Спина её напряглась, плечи едва заметно поднялись, рука застыла на дверной ручке. Несколько долгих секунд она не двигалась и не оборачивалась, и в палате стояла такая тишина, что я слышала собственное сердце.

А потом, так и не сказав ни слова, она вышла из палаты и очень тихо, очень аккуратно прикрыла за собой дверь.

И эта её тишина сказала мне больше, чем любые слова. Я была права. И теперь они это знали — что я вспомнила.