Анастасия Княжева – Что скрывает Эдем (страница 40)

– Господин Феррен очень красив, – с интонациями ценителя предметов искусства произнесла госпожа Висмарк, жена одного из советников господина Штольцберга. – Вам повезло, Кара. – Внезапно Шон отвернулся, и в свете солнечных лучей отчетливо проступили уродливые отметины, которые практически полностью покрывали его спину. – Только эти шрамы все портят… Вы знаете, откуда они?

Я отрицательно качнула головой, в который раз подумав о том, у кого поднялась рука изувечить настолько красивое, мощное, почти совершенное тело. Между тем дамы стали строить догадки, а потом пришли к выводу, что такие уродства не стоит выставлять напоказ. Да и мужчины, мимо которых проходил Шон, которым пожимал руку, улыбались ему в лицо, шутили, а стоило ему отойти, бросали брезгливые, хмурые, изумленные взгляды на его спину. Им было некомфортно.

В отличие от Шона, который держался невозмутимо. Мне даже показалось, что он специально расхаживал перед любопытной публикой, упиваясь эффектом, который производили его шрамы.

Вон и господин Штольцберг, который что-то втолковывал Элли, уловив перемены в настроении гостей, окинул мускулистую, подтянутую фигуру Шона внимательным взглядом и едва заметно усмехнулся.

– Кара, вы бы аккуратно намекнули господину Феррену, что с нынешними технологиями все эти повреждения можно удалить буквально за пару часов. Так, что и следа не останется, – обратилась ко мне подруга Урсулы, Хелена. – Это недешевое удовольствие, но лучший писатель Либрума в состоянии себе такое позволить.

– Насколько мне известно, – подключилась к обсуждению Лана, – на этом поприще госпожа Масс потерпела провал. Но вдруг у вас, Кара, что-то получится. С такими-то пылкими чувствами! – не удержалась она от подколки. – Впрочем, дамы, с чего это мы взяли, что наша дорогая Кара чем-то недовольна. Может, ее такие вещи заводят. Был тут у меня один знакомый… – И несколько пар любопытных глаз тут же устремились к ней. – А впрочем, не стоит, – издевательски улыбаясь, Лана пошла на попятную. – К тому же не исключено, что Кара считает, будто шрамы украшают мужчин. В ее обстоятельствах так думать гораздо удобнее.

Я слушала их обсуждения, наблюдала за Шоном и чувствовала, как у меня в груди зреет потребность его защитить от нападок. Заставить окружающих понять, что за этими отметинами стоит что-то очень важное, личное. То, о чем он не хочет забывать. То, что сделало его сильнее. И я не сдержалась.

– Знаете, Лана, у каждого из нас свои шрамы. Кто-то носит их снаружи, а кто-то внутри. Я горжусь Шоном, что он своих не стыдится. Потому что за ними стоит опыт, который сделал его таким, какой он есть. Извините, дамы, я вас покину.

С этими словами я осушила бокал и, взяв солнцезащитный крем, направилась к Шону, который как раз присел на один из лежаков с прохладительным напитком в руках.

– Шон, ты так на солнце сгоришь. Давай я натру тебе спину, – обратилась к нему, лучезарно улыбаясь, и демонстративно потрясла оранжевым тюбиком.

Господин Феррен очень внимательно на меня посмотрел, но кивнул. И я устроилась позади него.

В этот момент к нам, взъерошив светлые мокрые волосы, подошел господин Шульте. Поздоровавшись, он небрежно плюхнулся на соседний лежак. Я дружелюбно приветствовала его в ответ и, выдавив крем, осторожно коснулась ладонями кожи Шона. Он тут же напрягся, хотя ничего и не сказал. Но я была осторожна, нежна и вскоре его мышцы снова расслабились.

В общей беседе я почти не участвовала, поглощенная своим занятием. Раньше мне не удавалось толком рассмотреть спину Шона, и сейчас, в свете ярких солнечных лучей, увиденное меня шокировало.

Эти шрамы были следами от плети. Причем хлестали Шона много раз. Прямо по свежим ранам, не давая толком им затянуться. Снова и снова. Кое-где накладывали швы, но грубо, на скорую руку. Будто хирургу было на него плевать.

Наверное, Шону было очень больно. А может, боль жива до сих пор. Не только душевная, но и физическая. Хотя он никогда об этом не говорил.

Что за чудовище посмело сотворить с ним такое? Да и за что? У меня на глаза навернулись слезы, а в груди зародились возмущение, горечь, злость, и я захотела покарать того, кто поступил с ним так жестоко.

– Карина, ты сейчас во мне дырку протрешь, – бросил Шон в своей привычной издевательской манере.

– В вопросах профилактики солнечных ожогов перестраховка будет нелишней, – делано легкомысленно отозвалась я, стараясь не выдать истинных чувств. Быстро коснувшись губами его лопатки, быстрыми амплитудными движениями перешла к плечам. – К тому же я всего лишь следую совету госпожи Мартинез.

Шон хмыкнул, а Йен, поморгав, деликатно откланялся.

– Почему он ушел? – тихо спросила я.

– Детка, в приличном обществе фраза «я следую совету госпожи Мартинез» звучит о-очень двусмысленно.

Я усмехнулась, Шон резко повернулся ко мне и, заглянув прямо в глаза, серьезно сказал:

– Не стоит меня защищать, Мандариновая девочка. Я в состоянии это сделать самостоятельно. – Я захотела ему возразить, однако передумала и поджала губы. – Но жест я оценил, – добавил он мягче и ласково меня поцеловал. – Теперь твоя очередь. Поворачивайся.

Я просияла.

Глава 15

Опасная находка

Вдоволь наплававшись в бассейне, позагорав и дав свое согласие на завтрашний полет на параплане, а заодно и на катание на водных лыжах (точнее, дал его Шон, посмеиваясь, с формулировкой: «Карина обожает экстремальные развлечения», – на что мне пришлось обреченно кивнуть), я решила вернуться в особняк.

По дороге в свою комнату случайно свернула не туда – и оказалась в картинной галерее. Эфириусной. Медленно, как завороженная, я перемещалась от одного волшебного изображения к другому, с восторгом их разглядывая, пока не остановилась возле танцовщицы в белоснежном воздушном одеянии, написанной маслом.

Она танцевала с завязанными глазами. Один мазок плавно перетекал в другой, краски смешивались, оттенки менялись от охры до бледно-голубого и мелово-белого, создавая прыжок. Девушка приземлялась мягко, на кончики пальцев. Повязка с ее лица слетала, открывая изумленный, даже болезненный взгляд пронзительно-голубых глаз. И она мгновенно падала на колени, резко выбрасывала руку вперед, пытаясь ее поймать. Но длинные пальцы хватали лишь воздух, вырвавшись из картины.

– Жертва любви, – долетел до меня, как сквозь толщу воды, знакомый мужской голос. Я обернулась:

– Что?

– Картина называется «Жертва любви», – повторил господин Штольцберг, оказавшись рядом. – Она символизирует любовь. Слепую и полную иллюзий. Иллюзии исчезают со временем, но порой их так не хочется терять.

– Очень красиво.

– Это работа одной из лучших художниц нашей страны. Она производит сильное впечатление… Помнится, когда я ее впервые увидел, долго стоял на месте, позабыв обо всем.

– Понимаю. У меня от нее мурашки по коже, – улыбнулась я. – Столько страсти и напряжения. Чем дольше смотришь, тем сильнее растворяешься в изображении. Будто тебя засасывает в масляную реальность… Эфириус рождает великие чудеса.

– Хотите, я вам ее подарю? – неожиданно предложил господин Штольцберг, и я растерянно на него посмотрела. – О, кажется, я вас смутил, Карина. Но поверьте, это всего лишь жест доброй воли. Для меня нет большего удовольствия, чем радовать своих писателей.

Он подкрепил слова теплой улыбкой, которая почему-то не затронула глаз, и я наконец обрела дар речи.

– Спасибо большое, господин Штольцберг, за столь щедрое предложение, но, правда, не стоит. Такая красота должна находиться в месте, которое бы только подчеркивало ее великолепие. Ваш дом идеально подходит для этого.

– Такая красота в первую очередь должна радовать глаз и дарить наслаждение, – парировал он. – К тому же, Карина, разве вы никогда не слышали, что от подарков работодателя отказываться невежливо?

– Но мне будет сложно подыскать в благодарность что-то равнозначное, – продолжала упорствовать я.

Картина была прекрасна, и я была бы счастлива приобрети ее самостоятельно, но получить в дар от Верховного архонта… Причем не за какие-то заслуги перед Либрумом, а просто так…

– Даже не думайте об этом, Карина. Я попрошу ее упаковать. Рискну предположить, что она удачно впишется в интерьер пентхауса Шона. Кстати, поздравляю. Блистательный союз.

Я поморщилась, когда поняла, что сплетни с заднего дворика долетели и до ушей господина Штольцберга. Неловкая ситуация. Надеюсь, он не считает, что я сама их распустила.

– Спасибо, но о союзе пока и речи не идет, – пробормотала смущенно и поймала себя на мысли, что в сложившихся обстоятельствах мой ответ прозвучал очень двусмысленно. Поэтому решила сменить тему. – А кто изображен на этой картине? – указала кивком на портрет ослепительной блондинки, который висел напротив.

Господин Штольцберг медленно повернулся и помрачнел.

– Это портрет моей жены, Марианны, – тихо сказал он, и мне стало ужасно неловко. – Наверное, Элиза рассказывала вам о ней.

– Простите…

– Ничего страшного. Как вы сказали госпоже Мартинез, у каждого из нас свои шрамы. Марианна была писательницей. Как и вы, Карина. Мы познакомились в Пантеоне. Я влюбился в нее, как только впервые увидел ее улыбку. Тогда же понял, что должен на ней жениться…

– Элиза такая же красивая, как и ее мать, – мягко сказала я. – Вам повезло, господин Штольцберг.