Анастасия Князева – Любовь по завещанию (страница 33)

Почему, Господи? Почему именно сейчас? За что ты испытываешь меня? Почему заставляешь проходить через всё это?

Выдернула руки и поспешно отошла в сторону. Мне нужно время на передышку.

— Всё закончилось три года назад, — отвернувшись к окну, чтобы не видеть его лица, начала слабым голосом. — В тот день, когда ты разорвал нашу помолвку и уехал в Америку… Тогда, ты перестал быть моим Марком и стал чужим. А сейчас, — расправив плечи и вздёрнув подбородок, как делала всегда при сильном нервном напряжении, — я хочу, чтобы ты снова ушёл.

В гробовой тишине комнаты стук моих каблуков прозвучал очень громко, но я постаралась не обращать на это внимания. Его взгляд прожигал спину, заставляя кожу пульсировать. Марк смотрел на меня. Я это чувствовала. Знала.

Остановившись в проходе между коридором и столовой, крепко зажмурила глаза и произнесла:

— Ты опоздал, Марк… Если бы ты вернулся три года назад, возможно, всё было бы иначе. Но, — короткая пауза, — сейчас уже поздно. Тебе, наверное, уже сказали, что я вышла замуж. Мне бы не хотелось, чтобы из-за тебя пострадали мои отношения с мужем, — вру. Нагло, не краснея. Но так будет правильнее всего. Всё закончилось. Закончилось в то самое утро, когда он уехал, не сказав ни слова. Жаль, что мне потребовалось так много времени на осознание такой простой истины. Теперь, надо, чтобы это понял и он. — Уходи, пожалуйста. Если в тебе сохранилось хоть что-то от того Марка, которого я знала, просто уезжай. Я и так держусь из последних сил.

Глава 23

Сара

Не знаю как у меня хватило сил сказать всё это Марку, но я всё же сделала это. Несмотря на ту боль и одиночество, что сейчас так сильно мучили сердце, я должна была оставить его в прошлом. За те три года, пока я пыталась научиться жить без него, многое изменилось. Изменилась я сама. Нет больше той наивной, доверчивой девочки, которая видела в людях только то, что хотела. Прежняя Сара жила лишь мечтами. Она любила и хотела быть любимой, но… Её оставили.

Он бросил меня через несколько дней после нашей помолвки. Исчез, не сказав ни слова. Передал через мою маму кольцо, которое я надела ему на палец и покинул страну. Наверное, вернись он тогда, я бы обязательно его простила. Потому что когда любишь человека, не можешь существовать без него, не хочешь жить вдали от него. Марк заставил меня научиться этому. Сделал всё возможное, чтобы я привыкла быть одна. Я перестала мечтать в то самое утро, когда поняла, что он уже не вернётся. Сказка закончилась, так и не успев начаться. Так, пусть всё останется как прежде. Потому что я больше не хочу ни во что верить.

Отбросив прочь неуместные воспоминания, вернулась в гостиную. Несколько пар глаз, тут же, просканировали меня с ног до головы, заставив почувствовать себя неуверенно, не на своём месте. Тётя Нарине, которая всегда отличалась особой «любовью» к моей персоне, недовольно нахмурилась и демонстративно отвернулась в сторону, давая понять, что я для неё — пустое место. Вполне возможно, в детстве, такое отношение могло ранить меня, нанести непоправимый удар по самооценке, но не сейчас. На данный момент времени мне было абсолютно всё равно на её мнение. Единственное, о чём я могла и хотела думать — это мама, которая как никогда раньше нуждалась во мне.

Она сидела на большом диване, напротив электрического камина, и выглядела сломленной и одинокой. Той прекрасной, жизнерадостной и уверенной в себе Софии будто никогда и не было. На её месте оказалась слабая, беззащитная женщина с огромной дырой в груди, где когда-то билось сердце.

Даже на расстоянии я чувствовала, как слабо в ней пульсировала жизнь. В миндалевидных глазах плескались слёзы, веки припухли и покраснели. Она нуждалась в сильном плече рядом. Ей требовалась поддержка, которую никто вокруг так и смог ей дать. Женщины только тихонько плакали, а мужчины скупо выражали слова сочувствия и спешно отворачивались, чтобы не показать своих слёз. Никто из них не понимал, что делает только хуже. Они своими действиями ковыряли открытую рану, добавляя туда всё новые и новые инфекции, заставляя маму мучиться в агонии.

Подошла к ней, опустилась на колени и крепко обняла за хрупкие плечи. На миг она замерла, будто в нерешительности, сжалась, не зная как реагировать. Раньше у нас не было принято обниматься. Мы обе прекрасно понимали, что не сможем стать настоящими матерью и дочерью, коими так старательно притворялись на протяжении восемнадцати лет. С того самого дня, когда папа привёл меня, пятилетнего ребёнка, домой, к своей семье.

И снова я делала первый шаг. Что бы там ни было, какие бы стены между нами не стояли, София являлась единственной мамой, которую я знала. Своей истинной родительницы я не помнила, да и не хотела вспоминать. Зачем бередить былое, если ничто уже не изменить? Тем более, мысли о той, другой матери, всегда отзывались во мне только страхом и горечью. Та жизнь, что была у меня до Авагимянов, так и оставалась скрыта под густой, тёмной завесой. Папа обещал рассказать мне о ней, когда я буду к этому готова. Он не хотел ранить меня правдой, боялся, что я не переживу такого удара… И унёс это всё с собой. Я уже никогда не узнаю, кем являюсь на самом деле…

Слёзы катились по лицу Софии, капая мне на рубашку и оставляя мокрые разводы. Короткие, всегда уложенные волосы, сейчас растрепались и были накрыты чёрным платком.

Коснувшись холодной щеки, пальцами смахнула с неё солёные реки. Наши взгляды встретились, оказавшись на одном уровне. Всего доли секунды оказалось достаточно, чтобы между нами установилась прочная нить взаимопонимания. Общее горе оказалось сильнее магнита, крепко связав наши души между собой.

— Мама, — прошептала над её ухом, сжав челюсти с такой силой, что заболели зубы. Невыплаканные слёзы душили меня, всё перед глазами расплывалось, но я не позволила выпасть ни единой слезинки. — Я рядом… Я всегда буду рядом с тобой…

Мои слова послужили для неё чем-то вроде кнопки старта. Стоило им дойти до затуманенного сознания женщины, как рыдания, так долго остававшиеся запертыми на ключ, вырвались наружу.

Она обняла меня, сжав так крепко, что стало немного больно. Уронив голову на моё плечо, мама заплакала. Громко, навзрыд.

— Как же так, Сара?! — шептала женщина, заикаясь и жадно хватая ртом воздух. — Они… Они… — голос задрожал ещё сильнее, она сама вдруг обмякла, повиснув на мне.

К счастью, к нам подбежала тётя Нарине и принесла ей воды с валерьянкой. Усадив Софию поудобнее, напоила сестру лекарством. Вскоре, вокруг мамы образовалась целая толпа помощников, которая незаметно оттеснила меня в сторону.

Наши многочисленные тёти и другие родственники носились по дому, пытаясь всячески помочь маме или Амелии, но никому из них даже в голову не пришло подойти ко мне… Всего лишь одно объятие, и я мне стало бы чуть лучше. Несколько слов, брошенных в перерыве между причитаниями о том, какое же это страшное горе, могли бы придать сил. Неужели, это так много? Разве, несчастье не должно сближать людей? Или, после папы они уже не хотят применять на себе роли заботливой родни?

Да, мне прекрасно известно, что я для них — чужая, нежеланная. Всегда была и останусь такой. Но… Иногда это становится совсем невыносимо. Я же не виновата в том, что родилась от другой женщины! Я не просила папу забирать меня! Не напрашивалась в семью Авагимян и, уж тем более, не хотела занимать в ней ничьё место.

С трудом справившись с очередным вздохом, так и норовившем сорваться с губ, пересела на дальнее кресло, спиной к окну. Стоило поднять глаза от своих, крепко сжатых, кулаков, чуть выше, как столкнулась взглядом с Марком. Он не ушёл.

Молодой мужчина (между нами был лишь год разницы) стоял в проходе, скрестив на груди руки. Он смотрел на меня и, казалось, не видел больше никого. Хотя, в комнате находилось около десяти человек. Его бездонные голубые глаза, казалось, сканировали меня насквозь, проникали под корку и впивались в сердце. Я снова тонула в этих озёрах. Тонула, несмотря на все попытки выплыть, перешагнуть, оставить позади.

Заметила маленький шрам над левой бровью, и в висках возникла слабая пульсация. Назойливый рой мушек-воспоминаний набросился на меня, сбивая с ног и возвращая туда, где Марк, всё ещё, был моим…

Он получил эту отметину во время своего первого серьёзного боя. Ему тогда было восемнадцать, мы только закончили школу. Я поступила на факультет экономики, а Марк выбрал спортивную карьеру. На тот момент он уже несколько раз становился чемпионом среди юниоров, но всегда мечтал о большем. Марк мог часами рассказывать мне о своих мечтах, где он выступает в клетке, на глазах миллионов фанатов. Он жил этим, не видел себя в другой роли. Странно, но раньше казалось, будто всё так и будет. Марк завоюет очередной титул, а я буду всегда рядом с ним, его верный и надёжный тыл.

Вместе с памятью вернулась и та боль, что переполняла меня, каждый раз, когда смотрела на его окровавленное лицо, видела рассечённые брови и выбитые зубы. Марк несколько раз пытался уговорить меня поехать с ним и наблюдать за его боем прямо там, в зале, но я не могла. Стоило только подумать о том, что увижу, как его бьют, и холод пробирал до самых костей. Нет, я не могла согласиться. Это было выше моих сил. Поэтому, пока он сражался на октагоне, я сидела дома, перед телевизором, и молилась. Сжимала в руке его медальон — подарок мне на день рождения, и просила Бога защитить его.