Анастасия Князь – Скиталец: Страшные сказки (страница 34)

— В Теменьках поселился ведьмач. Уверен, тебе это будет интересно.

— Ведьмач? — Морен хмыкнул. — Колдун, что ли? Да и Теменьки — это вообще где?

— Небольшое поселение под Берестом. Один день пути отсюда. Колдун, чародей, ведьмач — называй, как хочешь, сути это не изменит.

— Ты, должно быть, шутишь? — Морен даже не скрывал насмешку в голосе. — Магии не существует.

— Неважно, — Радимир поднял ладонь, будто бы просил не перебивать его, — веришь ли в неё ты и верю ли в неё я. Важно, что в неё верят местные. Они боятся его и попросили Церковь о помощи. Мы не можем им отказать.

— Но при чём здесь я? Ты считаешь, он может быть проклятым?

— Скорее допускаю, — Свещенник откинулся назад и сложил руки на круглом животе. — Перестраховываюсь. Ты всё равно сейчас неподалёку. Да и как знать, может, вслед за проклятыми и магия появилась в нашем мире? В письме говорится, что несколько человек видели, как он творил колдовство. Призывал огонь, гром и молнии! Представляешь? Ума не приложу, что там случилось. Я и сам в магию не сильно верю, но загляни к ним. На всякий случай. Попробуй поговорить с этим ведьмачем и, если он не опасен, убеди в этом местных.

Вот так Морен и оказался в Теменьках — деревушке, которой совершенно не подходило её имя. Ведь край, в котором она располагалась, оказался удивительно светлым. Со всех сторон, куда ни глянь, лежали бескрайние поля пшеницы, и лишь где-то вдали, за деревней, чернели очертания леса да высокая мельница. Небо было совершенно чистым — ни одно облако не тронуло его лазурь — и летнее солнце пекло, пробуждая желание поскорее спрятаться в тени.

Как объяснил ему Радимир, Теменьки были самым отдалённым от Береста поселением, которое тем не менее условно относилось к его предместьям. Предместьям одного из самых крупных и богатых городов Радеи, что бросалось в глаза сразу, стоило лишь ступить за ворота. Изрытая колёсами телег дорога вела прямиком к рыночной площади, откуда звучали громкие, бойкие голоса. Люди не боялись и не прятались по домам, завидев человека в чёрных одеждах, — видать, привыкли, что в городе встречались личности и постраннее, — и не прерывали оживлённых разговоров, когда он проезжал мимо, хоть и всё так же косо поглядывали ему вслед. Все дома были крепкими, будто недавно отстроенные, и встречались среди них те, что на манер городских, возвышались на два жилых яруса. Куда-то по своим делам спешили молодые девушки с цветочными венками в волосах; женщины, возвращаясь с рынка, несли корзинки, полные свежей рыбы, а вдоль дороги расхаживала откормленная мама-утка с выводком жёлтых утят. Благополучие разительно отличало Теменьки от многих деревень Радеи.

Дом старосты Брослава расположился неподалёку от главной площади, где проходило вече, и выделялся на фоне остальных высокой светлицей, что составляла весь второй ярус. Едва встретив Скитальца у порога, хозяин посадил гостя за обеденный стол, а сам сел напротив и, пока женщины хлопотали у очага и печи, не сводил с него тяжёлого, пристального взгляда.

Вокруг бегала ребятня: два мальчика лет пяти гоняли по комнате серых котят, ещё один, помладше, гладил под столом уснувшую маму-кошку, а старшая дочь — уже девушка на выданье — помогала матери накрывать на стол. Она приносила и расставляла блюда с разогретыми или только-только приготовленными кушаньями, подливала отцу квас, резала и раскладывала по мискам зелень. Матушка звала её Любава, и имя ей удивительно подходило. Это была стройная, изумительно красивая девушка с рыже-русой косой до пояса и скромным взором васильковых глаз. Увидев, что Морен наблюдает за его дочкой, староста свистнул ей, подозвав, как собаку.

— Иди лучше животину покорми. Или пряжей займись! — приказал он, чуть понизив голос, когда дочь подошла к нему.

Девушка кротко поклонилась отцу, затем гостю и удалилась почти бегом. Морен проводил её взглядом и спросил:

— Ваша семья к нам не присоединится?

— Нечего девкам за мужским столом делать. Тем более когда у них разговор.

Морен ощущал себя неуютно. Брослав категорически отказался что-либо обсуждать, пока они не начнут обедать, но продолжал сверлить его взглядом. Это был крепко сложенный мужчина с широкими плечами и мощными мозолистыми руками кузнеца. Русые с медью волосы он собирал в косу, а грубое лицо его украшала густая округлая борода. Но от сытой семейной жизни он обзавёлся брюшком, а некогда сильные мускулы стали мягкими и дряблыми.

Когда хозяйка поставила между ними большое блюдо с румяным гусем, Брослав велел жене забрать детей и оставить их одних. Голыми руками оторвав ножку, он положил её себе на тарелку и бросил сверху горсть крошеной петрушки. Морен к еде не притронулся, и когда староста это заметил, то свёл брови и прогремел:

— Поешь! Чтобы потом не смели говорить, что я негостеприимный.

— Я к вам всё-таки по делу.

— И что? На голодный желудок дела не делаются.

Он кивнул на зажаренных до золотистой корочки карасей, посыпанных лучком, и добавил с теплотой в голосе:

— Моя готовила. Уж не знаю, в чём она их жарит, но хрустят, всё равно что хворост! А гуся дочка моя запекала. Лучше неё в Теменьках никто не готовит. Она яблоки мёдом обмазывает.

Когда так уговаривали, отказать было сложно. Морен снял с рук перчатки, положил их на стол и вытянул из-за ворота нижний край маски. Староста пронаблюдал, как он ест, приподнимая её, и выдал, то ли спрашивая, то ли утверждая:

— Человек всё же?

— Как вам угодно.

— Да плевать, раз за тебя Церковь ручается. К тому же ты у нас не впервой, уже помогал нам как-то. Только давненько то было, я тогда ещё сопляком ходил. Сам я тебя не видел, но бабка мне рассказывала, что ты в два человека ростом и с пастью, как у собаки.

Морен промолчал, и Брослав, как это часто бывает, додумал всё сам.

— Ну да что с этих баб взять? — продолжил он разговор, обгладывая уже вторую гусиную ножку. — У них одни сказки на уме. А пьянчуги и не такие байки рассказывают. Знаю одно: раз ты в прошлый раз нам помог, стало быть, и сейчас поможешь. Ведьмачей когда-нибудь убивал?

— За несколько столетий не встретилось ни одного. Вы уверены, что он тот, за кого себя выдаёт? Ворожеи и травники…

— Я его за стол не сажал, — перебил его Брослав, — и не расспрашивал. Выглядит как человек, стало быть, не зверь и не твой проклятый. А что колдует, так я сам видел. Он как у нас поселился, в ту же ночь гроза случилась. Про Воробьиные ночи слышал?

Морен знал о них, хотя в разных краях их называли по-разному: воробьиные, рябинные или даже рябиновые. То были ночи с ужасающе сильной грозой. Когда всполохи молний и зарниц освещали тёмное небо, делая его похожим на рябое птичье крыло, — то была Воробьиная ночь, какой её знал Морен.

— Да, конечно, — ответил он.

— Вот с его приходом начались они и никак не прекращаются.

— Такие ночи случаются каждое лето.

— Да, но длятся они пару-тройку дней, а тут уже неделю тянутся. Народ говорит, ведьмач тому виной. Только спорят всё: он ли их чарами вызвал, или то Бог гневается, что у нас проклятая сила завелась, и прогнать его пытается.

— Давно он у вас живёт? Откуда он вообще взялся?

— Сам пришёл. Уж откуда, не знаю, но давеча шестой день пошел. На окраине, почти у леса, стоит старая мельница. Мельник бездетный был, много пил, запустил её, она уж и сгнила почти. Мы уж как-то привыкли, ещё пока он жив был, в соседское село пшено возить, а как он умер, всё руки не доходили в порядок её привести. А тут смотрю — в ней свет горит! Ну, я к ней, выяснить, кто такой наглый. Он открыл мне, но в дом не пустил. Сказал, что он, дескать, колдун и теперь будет тут жить. Попросил его не трогать — тогда, мол, и он нас не тронет. Вот так вот он и появился, одним днём.

— Он опасен?

— Как сказать… — Брослав пожал плечами и произнёс чётко, проговаривая каждый слог: — Не безобиден. К нему мужики ходили — я их отговаривал, да где на пьяных управу найдёшь? Хотели морду ему набить, чтобы убрался или грозы прекратил. Убежали от него, сверкая пятками, с палёной одеждой. Говорили, он колдовством чуть поля не пожёг. А после того дня мельницу туман окутал. Да непростой — так-то его не видно, но кто к мельнице подойдёт, чёрный дым, как из земли является. И не сунуться в него — душит он. Собаки и те стороной обходят. Про грозы я тебе уже говорил.

В двери дома постучали. Хозяйка открыла гостю, и тот, бегло поприветствовав её, запыхавшийся ворвался в трапезную. Совсем мальчишка на вид, со светлыми редкими усами; староста воззрился на него, подперев голову рукой, и парень начал говорить, не переведя дух:

— Синка, с мужиками… к колдуну пошли. Бить его хотят… Синка говорит… он его бабу… зачаровал.

Брослав сплюнул себе под нос и обратился к Морену:

— Вовремя ты, однако. Идём, сам на ведьмача посмотришь. Лошадь оставь, тут недалеко.

Поскольку нынче был самый разгар лета и дождь вроде бы не предвиделся, Морен ещё в пути снял плащ, а теперь скинул и куртку, оставшись в одной льняной рубахе. На проклятого он бы в таком одеянии никогда в жизни не пошёл, но, сколь бы впечатляюще ни звучал рассказ Брослава, он всё ещё верил, что всем чудесам найдётся разумное объяснение. Но меч с собой на всякий случай прихватил.

Обманчиво чистое небо успело подёрнуться белёсой дымкой, а далеко впереди, над лесом, уже просматривались очертания клубящихся туч. Но над ними пока ярко светило солнце, нагревая воздух до удушающей духоты. Мельница и в самом деле расположилась недалеко — едва ли четверть часа ходьбы — и просматривалась с любого конца деревни. А едва они вышли за ворота, как ступили в высокое море хлебных полей. Колосья доставали почти до пояса и щекотали руки, ведь как таковой тропки к мельнице не вело. Возможно, когда-то давно она и была, но сейчас заросла злаками, травой да васильками, словно бы отражавшими синеву неба. Иногда из-под ног вспархивали воробьи, и Брослав ворчал на них себе под нос.