Анастасия Князь – Скиталец: Страшные сказки (страница 19)

Морен кивнул.

— Да, такое случается. Многие, кто слышал вой проклятого в ту ночь, говорят, он был похож на крик птицы. Полагаю, ваш отец стал сирином.

— Кем?

— Это такой вид проклятых. Я мало что о них знаю, так как встречаются они крайне редко. Правда, прежде считалось, что ими становятся лишь девушки.

— Девушки? — удивилась Ирина. — Но мы говорим о моём отце…

Морен не дал ей закончить:

— Я не знаю наверняка, что пробуждает в сиринах Проклятье. Поэтому не могу утверждать, что для мужчины стать одним из них невозможно. Скажу лишь, что я таких не встречал.

Ирина молчала. Морен же наблюдал за ней, ожидая, на какие мысли наведут её его слова. Но, закончив размышлять, она невесело усмехнулась и произнесла с горечью:

— Как иронично. Знаете, я всю жизнь ощущала себя птицей в клетке. Мечтала вырваться из этого плена, улететь прочь отсюда. А теперь вы говорите… — она не закончила мысль и отвернулась. Взгляд её был направлен вдаль, туда, где высокая трава, казалось, соприкасается с небом. — Неправильно так говорить, но с его смертью я ощутила свободу.

Морен сразу же понял, о ком речь.

— Странно, что отец не выдал вас замуж.

— О-о-о, поверьте, он пытался, — её голос стал грубее. — И неоднократно. Но я умело отваживала от себя женихов. Я всегда хотела большего, чем уготованная мне участь рабыни при тиране-отце, а затем и муже. Наверное, это большее я и получила в виде обязательств перед моими людьми и землями.

— У вас прекрасные сады. И всё Тихомирье просто чудесно.

Ирина тепло улыбнулась ему.

— Спасибо. Ваши слова много значат для меня.

Но затем она отвела взгляд и лицо её вновь застыло надменной маской.

— Найдите убийцу моей матери, — произнесла она холодным, будто бы чужим голосом: — Я не за разговоры вам плачу.

Отдав приказ, графиня ушла прочь, оставив его одного на краю сада. Неозвученный вопрос, с которым Морен и приехал к ней, так и остался висеть в воздухе. Из травы, привлекая его внимание, вспорхнул рябой воробей. Заливаясь звонким чириканьем, он полетел над полем, и на его зов откликались и поднимались собратья. Вместе они унеслись куда-то вдаль шумной разнопёрой стаей.

До ночи Морен осматривал местность, объехав все поселения Тихомирья, и даже наведался в парочку корчем, не особо рассчитывая на успех. Расспрашивал много, хоть и немногие соглашались разговаривать с ним, но всё, что удалось собрать по крохам, — так это лишь слухи да пьяные байки. Кто-то утверждал, что слышал нечистого по ночам, но задолго до случившейся трагедии, кто-то умолял его посмотреть проеденного лишаем пса, будучи уверенным, что это и есть Проклятье, а кто-то клялся, что молодая соседка по ночам превращается в упырицу и пьёт молоко у коров. Несколько мужиков уверяли его, что видели окаянного своими глазами, но пока один описывал его как быка с рогами и хвостом, второй клялся, что верхняя часть тела у того человеческая, а нижняя, как у барана. Морен слушал, вежливо кивал, благодарил и удалялся, но всё равно остался врагом в глазах местных пьянчуг, потому что отказался платить за их выпивку в счёт полученных сведений.

В усадьбу он вернулся уже на закате. Ирина, как и накануне, пригласила его отужинать. Когда он вошёл в трапезную, она мерила шагами комнату, так и не притронувшись к кушаньям.

— Вы боитесь оставаться одна? — прямо спросил Морен, оглядывая накрытый стол и уже подостывшую еду.

— Нет, что вы, совсем нет, — она натянуто улыбнулась. — Просто хочу послушать, что вам удалось узнать.

Морен смерил её взглядом.

— Никто из живущих поблизости не видел проклятого. Ни вашего отца, ни любого другого. Следов тоже нет. Я осмотрел землю вокруг дома, крышу, поля, окраины лесов, деревни. Ничего нет.

— Но я слышала, как девушки в садах судачили, будто бы видели его, — Ирина произнесла это на одном дыхании, словно цеплялась за спасительную нить.

— Да, мужичьё в корчмах говорит о том же, но каждый описывает его по-своему. Они не могут сойтись даже в том, были у него рога или нет, не говоря уже о чём-то большем. Это лишь байки, хвастовство.

Ирина опустила голову и зашагала по комнате. Взгляд её задумчиво блуждал по мебели и стенам. Морен не мешал ей, но она и не подумала забывать о нём и, не поднимая глаз, махнула рукой на стол.

— Садитесь. Отужинайте со мной.

— Я не голоден.

— Прошу.

Морен уступил, Ирина тоже заняла своё место, но к еде не притронулась. Поразмыслив ещё немного, она крикнула слугу и попросила принести им горячего мёду. Ненадолго, но они остались одни, и Ирина обратилась к Морену:

— Так… что вы думаете? То был обычный зверь? Но как же погром, звуки?

— Нет, я верю, что проклятый был, — ответил Морен. Он смотрел на графиню пристально, не сводя глаз, следя за её реакцией на свои слова. — Я не верю, что он всё ещё жив.

— Что вы хотите этим сказать?

— С вашего позволения… Я бы хотел вскрыть могилу вашей матери.

Повисла тишина. Ирина смотрела на него, как на чужого, ворвавшегося к ней в дом: со страхом и неверием в происходящее. Затем в глазах её вспыхнуло возмущение, перерастающее в гнев, пришедшие вместе с осознанием, о чём именно он попросил.

— Это какой-то абсурд, — воскликнула она. — Невозможно!

— Вы сказали, что потеряли сознание, когда увидели чудовище. И хоть, по вашим словам, Мирина тогда ещё была жива, в страхе вы могли что-нибудь напутать. Воспоминания могли перемешаться.

— К чему вы клоните? — Щёки её багровели с каждым его словом.

— К тому, что кто-то убил проклятого после того, как вам стало дурно. Если трансформация ещё не была завершена…

— При чём тут моя мать?!

— При всём уважении, — Морен говорил мягко, не повышая голос, в противовес графине. — У вашей матери куда больше причин, чтобы стать проклятой, чем было у вашего отца. Знаете, почему в Тихомирье настолько спокойно? Потому что Проклятье не трогает тех, кто доволен тем, что имеет. Его пробуждают сильные чувства и желания, бесконтрольные пороки и эмоции. Похоть и алчность, горе и гнев, страх, но чаще — ненависть. Можно прожить жизнь мерзавцем, но так и не переступить черту, или годами терпеть из праведности и однажды сломаться.

— Тогда как вы объясните отсутствие тела?

— Она могла пожрать его. Или разорвать так…

— Довольно! Замолчите!

Ирина вскочила с места — ножки её стула проскрежетали по дереву, будто ставя точку в разговоре. Она тяжело дышала, прожигая его глазами, а Морен отвечал ей терпеливым спокойствием. Но, несмотря на внешнее хладнокровие, сердце его билось в груди, как во время схватки.

— Я приказываю вам, — произнесла графиня, чеканя каждое слово, — забыть об этом разговоре и об этой идее.

— При всём уважении, вы не можете мне приказывать.

Ирина отпрянула, точно получила пощёчину. Неужели прежде ни один мужчина не отказывал ей? Глядя на её красоту, Морен отчасти понимал их. Графиня прикрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и окончательно взяла себя в руки.

— Что вы хотите увидеть, вскрыв могилу? — спросила она сдержанно.

— Следы трансформации. И, по возможности, я бы хотел вскрыть её тело, чтобы найти остатки вашего отца.

— Это уже слишком, — произнесла Ирина дрожащим голосом. — Я вам не позволю!

— Поймите и вы меня. Следов проклятого нет. Либо он мёртв и вы похоронили его, либо его никогда и не было.

Глаза Ирины широко распахнулись. Руки её дрожали от гнева, как и голос, когда она произнесла:

— В чём вы обвиняете меня?!

— Я не обвиняю…

Что-то тяжёлое с грохотом и треском ломающегося дерева рухнуло в коридоре. Ирина скривила аккуратный носик и кинулась на шум, то ли позабыв про Морена, то ли воспользовавшись шансом прекратить их спор. Морен поспешил за ней.

Та самая служанка, что носила в себе ребёнка, сидела на коленях наверху лестницы, а перед ней лежал портрет, наполовину укрытый чёрной тканью. От падения резная рама развалилась, и девушка тщетно пыталась соединить разошедшиеся углы. Руки её дрожали, как и тонкие плечи, а стоило ей увидеть Ирину, как по щекам немедленно побежали слёзы.

— Пожалуйста, простите меня!

— Что здесь происходит?! — жёстким тоном прервала Ирина её мольбы, приблизившись к картине.

— Я лишь хотела протереть пыль.

Ирина схватилась за полотно и дёрнула его на себя так резко, что случайно ударила служанку по щеке. Та всхлипнула, прикрывая ладонями краснеющую кожу, пока графиня кричала на неё:

— Я приказала его занавесить! Никто не просил тебя к нему лезть!

Морен же не мог отвести глаз от портрета. На нём был изображён мужчина, которого он никогда не видел при жизни, но в котором, даже в мельчайших деталях, угадывалось феноменальное сходство с дочерью. Тот же серо-голубой оттенок радужки, те же высокие скулы, те же родинки на щеке и белоснежная кожа, оттеняемая пепельно-тёмными волосами. У него они так же вились, и аккуратная чёлка падала на большие, как и у Ирины, глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. Граф был очень красив, но его красоту портили надменный взгляд и приподнятый в презрении уголок губ. Художник отобразил их столь искусно, что впору было поверить, что это зеркало и отражение живого человека в нём.

— Найди кого-нибудь из мужчин и уберите его с глаз долой! Его и все остальные! — Ирина продолжала кричать, размахивая полотном перед лицом служанки.