Анастасия Князь – Скиталец. Божественные проповеди (страница 5)
Но Пичужка его не слушал. Слёзы вновь побежали по щекам, голос надломился, и сказанное прозвучало едва слышно:
– З-зачем вы меня в это втянули?
– Чтобы урок усвоил ещё и ты.
Больше Пичужка с ним не разговаривал – затаил обиду. Они отправились в путь уже наутро, а через три дня прибыли в церковь Единого Бога, построенную в предместье большого града. Их встретил полный добродушный молодой свещенник со светло-зелёными, как болотная вода, глазами. Одеяния его были белыми, а по подолу и рукавам тянулась золотая вышивка, и на груди висело солнце с острыми, как колючки терновника, лучами.
При виде мальчика, чьё тело с головы до ног скрывали повязки, в глазах свещенника отразились беспокойство и страх. Но он улыбнулся ему самой доброй и тёплой улыбкой, на которую только способен человек. Отвёл Пичужку в келью, усадил на жёсткую лавку, попросил дождаться его и оставил одного. Да только тишина церкви была настолько давящей, что даже приглушённые голоса за закрытой дверью звучали громким эхом. И, словно скованный льдом, омертвевший внутри и безразличный ко всему, Пичужка невольно подслушал чужой разговор.
– Что с ним?
– Из пожара вытащил. Родители сгинули, как и вся деревня. Присмотри за ним. Я вроде его выходил, но кто знает, как раны себя потом поведут.
– Присмотри? – удивился свещенник. – Ты не можешь просто привести сироту и оставить его в Церкви!
– Могу. Именно это я и делаю. Церковь должна мне за то, что я пляшу под её дудку. Пусть в этот раз заплатит не деньгами, а делом.
– Но что нам с ним делать? Что
– То же, что ты сделал бы с любым сиротой. Ни в жизнь не поверю, что ты выставишь его на улицу, лишив и краюхи хлеба. Обучи грамоте, божьему слову, если хочешь. Через три года я вернусь за ним, и к тому времени он должен свободно читать, писать и считать.
– Зачем он тебе? Ты никогда не притаскивал сюда детей, даже обездоленных, и уж тем более не порывался забрать их. Сколько знаю тебя, ты всегда был один.
– Мне и не нужен помощник. Мне нужен тот, кто сможет убить меня и место моё занять.
Слова эти настолько поразили мальчонку, что воздух комом встал в горле. Раскрыв рот, он пытался глотать его, но страх сковывал грудную клетку, заставлял сердце биться быстрее и не давал сделать вдох. Судя по наступившей тишине, свещенник был не менее взволнован. Если и поспорил он, Пичужка того не услышал.
Скиталец покинул церковь, не попрощавшись. Когда его удаляющиеся шаги зазвучали эхом в коридоре, дверь в келью распахнулась. Мальчонка сделал вид, что ничего не слышал, хотя сердце набатом стучало в ушах. Свещенник сел рядом, сложил руки на коленях и мягко заговорил: успокаивающе и радушно, обволакивая и утешая одним только голосом:
– Мы ещё не познакомились. Меня зовут Радимир, но ты можешь звать меня отец Радим. И с сегодняшнего дня я буду твоим наставником.
Текущее
Путь до Камыша занял у Морена всего лишь несколько дней. По счастью, дорога к нему миновала Дубрав и другие города, петляя меж полей и сквозь густые чащобы. Когда Морен вывел лошадь из густого заснеженного леса, его встретила спокойная широкая река Смородина, уже свободная ото льда. Последний лишь тянулся тонкой коркой вдоль берега, полный проталин и оттого рябой, как птичье крыло, да течение неспешно влекло остатки белого крошева. Куцик на его плече отряхнулся и сильнее распушил перья, всем видом выражая недовольство студёной ещё весной.
С одного берега реки едва удавалось разглядеть полосу другого, но остров и Камыш были как на ладони. Их плотной стеной окружали заросли рогозы и укрытого снегом камыша, так что сразу становилось ясно, за что деревня получила своё имя. Соединял остров с большой землёй красивый и крепкий деревянный мост, украшенный резьбой в виде ягод калины. По левую руку, перекрывая горизонт, стремились ввысь белеющие в дымке облаков горы, такие близкие, что казалось, руку протяни – дотянешься. По всему выходило, что места эти дикие, едва обжитые, а частоколом деревню не обнесли, одна невысокая изгородь стояла у ворот, ограждая спуск к реке. Но не зря же Радим сказал, что Камыш основали всего каких-то полтора десятка лет назад. Совсем юный, он ещё не ведал страха, и жители его позабыли либо не знали вовсе, что такое прятаться за забором и кольями от зверей и проклятых.
И всё же Морен был приятно удивлён, когда ступил на остров и понял, что деревня полна людей и жизни.
По улицам вились растяжки с лентами и флажками всех цветов солнца: жёлтого, оранжевого, красного и бордового. На фоне белеющего, ещё не сошедшего снега они бросались в глаза, словно зимние ягоды на чёрных ветках. Тут и там змеились на шестах, в порывах ветра, яркие алые ленты и вышитые красной нитью тканевые лоскуты.
На улицах было шумно, оживлённо, сновали меж домов ряженые румяные юноши и девушки. От самых ворот по прямой вела дорога на широкую площадь, по краям которой выстроились рыночные лотки. Торговали масками, деревянными игрушками, сладостями, свистульками да ароматной выпечкой. Гвалт стоял несусветный: торговцы пытались дозваться людей и друг друга, а остальной люд силился перекричать ребятню, что резвилась меж прилавков. Здесь же, на площади, поставили смазанные жиром столбы для вечерних игр и состязаний и вылепили из снега да залили водой невысокие горки для малых. В самом сердце же, так, чтобы с любого конца деревни бросалось в глаза, возвели гордое соломенное чучело, украшенное деревянными бусами, лентами и скованным льдом кокошником, сложенным из веток с гроздьями рябины.
Так изображали Морену – богиню холодов и стужи. На исходе праздничных гуляний чучело её сожгут, чтобы прогнать студёную зиму. А пока вокруг него бегала ребятня: закидывала друг друга снежками и сражалась на палках как на мечах.
Окинув праздничную площадь взглядом, Морен натянул капюшон поглубже, чтобы спасти уши от пронизывающего холодного ветра с реки. И, так и не зайдя в ворота, направился к деревянной церквушке за околицей, стоящей у самой воды.
В отличие от Камыша, часовенка была окружена забором. Да, ворота оказались распахнуты и вряд ли вообще когда-либо закрывались, учитывая косые створки, но всё равно церковь будто отделяла себя от остальной деревни. Тихо было здесь – даже гомон с площади не долетал. Лишь снег хрустел под сапогами да шелестела рогоза, склоняясь от ветра. Протоптанную из Камыша дорожку и ту занесло выпавшим за ночь снегом. Морен вошёл во двор церкви, держа коня в поводу. Никто его не встретил, будто забросили давно обитель. Велев Куцику следить за скакуном, Морен постучал в закрытую дверь и, не дождавшись ответа, распахнул её, шагая в полумрак.
В церквушке оказалось темно и холодно, как в кладовой. Оконца плотно закрыли ставнями, но сквозь щели в стенах пробивался дневной свет. У алтаря на другом конце залы, где обычно проводил службы епархий, стояло с дюжину приземистых свечных огарков. Огонь не горел, однако пол не покрывала пыль, церковь не казалась совсем уж заброшенной, и Морен крикнул:
– Есть здесь кто-нибудь?
И из глубин донеслось ворчание, а затем отозвался хриплый, будто спросонья, голос:
– Иду-иду! Я ещё стук слышал. Нетерпеливый какой.
Под бубнёж и причитания скрипнула дверь, и перед Мореном появился стареющий святой отец. Белая мантия его светейшества казалась почти серой, совсем изношенной, и даже золотая вышивка по рукавам и подолу поблёкла. На вид ему было не больше пятидесяти: низенький, худосочный, с крючковатым носом и неопрятной длинной тёмно-пепельной бородкой. Макушка его была лысой, как и подобает служителю Церкви, но у висков и затылка начинались длинные волосы в цвет бороды, тянущиеся до самых плеч. Кустистые брови падали на глаза, кажущиеся впалыми из-за теней и морщин. Свещенник кутался в старенький зипун не по размеру, явно снятый с чужого плеча: рукава были длиннее рук. Увидев, кто к нему пожаловал, святой отец недоверчиво взглянул на Морена, но не сказал ни слова. Даже вопроса не задал, ждал, видимо, когда тот начнёт первым.
– Вы отец Лукьян?
– Нет, Зофим я. Умер Лукьян, я за него.
Вот и стало ясно, почему не отвечал Радиму его давний друг. Следовало, наверное, уйти и попытаться найти мальчика и его семью своими силами. Но опыт подсказывал, что если он начнёт ходить по дворам и расспрашивать о них людей, то привлечёт только больше внимания. Здесь же ещё оставалась надежда, что вести из Липовца не дошли до отца Зофима. К церкви свежих следов не вело, значит, Охотники ещё не добрались.
Морен оглядел тихую холодную церквушку и заметил:
– Пустовато тут у вас.
– Ну тык, масленичная неделя. Вот закончатся гулянья языческие, тогда люд и явится.
– А вы им не препятствуете?
– А даже если б препятствовал, какой толк? Либо в лес уйдут и там заблудются и помрут, либо меня вместо чучела на костёр пустят. А итог один – праздник они свой отметят. Так зачем мешать да до греха доводить? Всё равно на следующий день сами явятся. Вот тогда и люд будет, и свечи разожгу, и стены протоплю.
– Много у вас гостей на праздник прибыло?
– Да какие уж гости. – Зофим сощурился. – Все свои, до ближайшего села день пути отсюда. Ты зачем пожаловал? – вдруг спросил он, глядя на Морена всё с той же настороженностью. – Языком чесать иль по делу?