Анастасия Князь – Скиталец. Божественные проповеди (страница 4)

Они уже хотели было распрощаться, как Пичужка вдруг выпалил с жаром:

– Я обязательно навещу тебя. Обещаю!

На этот раз Ясна засияла совершенно искренне. Отсыпала ему ещё горсть ягод из лукошка, подхватила последнее и ломанулась сквозь кусты, засеменила по дорожке в сторону деревни.

Скиталец ждал его, разведя костёр из веток тополя, чтобы дымило посильней. Массивный чёрный конь пасся неподалёку рассёдланный и стреноженный. Когда Пичужка сел у огня и потянулся к остывающей похлёбке, Скиталец спросил его:

– Что ты заметил? Я говорю о той девочке.

Пичужка искренне удивился его интересу. Какое-то время хлопал глазами, пытаясь понять, о чём его спрашивают. Но из мыслей не уходил момент их расставания: её грустные глаза и испуганный, несчастный вид, как у собаки, которую невзлюбили сызмальства.

– Ну… она не хотела идти домой. Спросила, можем ли мы забрать её.

– Что ещё?

– Ну… – Ему пришлось всерьёз напрячь голову: слишком размытыми и неясными были вопросы. – Синяки и…

Скиталец кивнул и перебил его:

– Она забитая и пугливая, словно мышь. На меня смотрела не со страхом, а с животным ужасом. Худая – видно, что недоедает, хотя деревня не бедствует и ремесло у отца прибыльное. Еда есть, да кусок в горло не лезет. И синяки, да, только слепой бы не заметил.

– К чему вы клоните?

– Ты когда-нибудь встречался с нечистью?

Пичужка глянул на него во все глаза. Нечистый проклятый сидел прямо перед ним и спрашивал, встречал ли он прежде других таких, как он. Или не совсем таких? Пусть и не сразу, но мальчишка покачал головой, сознаваясь:

– Нет, ни разу.

– Тогда мы здесь задержимся.

Вспыхнула на миг радость внутри, да тут же утихла – было в словах Скитальца что-то дурное, отчего в груди поселилось предчувствие беды. Душу сковал стылый страх, и непонимание подкармливало его.

– Зачем? – выпалил Пичужка. – Считаете, её отец стал нечистью?

– Нет.

– Тогда зачем? Почему бы просто не забрать её?

– При живых-то родителях? Ну-ну… – Скиталец опустил голову, пряча глаза за тенью и полями шляпы. – Ешь и спи. Завтра я загляну в Реденьки и расспрошу о ней и её семье.

Он сдержал слово. Ранним утром, оставив Пичужку следить за вещами и лошадью, пешком отправился в деревню. Воротился к вечеру со свежим хлебом, овощами с огорода, яблоками и прочей снедью. Сам к еде не притронулся.

– Вы совсем не едите? – спросил Пичужка, когда услышал, что всё предстоит съесть ему одному.

– Редко. Мне это не нужно. Ем лишь иногда, если хочется почувствовать вкус. А тебе восстанавливаться надо.

– Надолго мы здесь?

– Пока не знаю. Думаю, дня на два-три, а там как пойдёт.

– Переберёмся в деревню?

– Нет. Здесь останемся. В деревню ни ногой, в овраг тоже. От коня не отходи. Он животина умная, защитит, если что.

– От кого защитит?

Скиталец не ответил. Устроился на своём ложе, склонил голову, закрыл глаза и уснул. Или сделал вид, что уснул.

На третий день погода испортилась. Уже к утру небо заволокли сизые тучи, налетел промозглый ветер, заморосил дождь. Пичужка проснулся от холода, но не посмел жаловаться. Сжался в комочек, колени обнял, сидел и дрожал под деревом. Беречь костёр он не умел. Скиталец, уже давно поднявшийся и конём занятый, заметил его потуги согреться, молча снял плащ, накинул ему на плечи и голову. Заново развёл огонь и стал объяснять кутающемуся в его одёжу мальчишке, как выживать в непогоду, где прятаться и как искать убежище в чаще или степи. Тот слушал вполуха, не запоминая, гадал только, зачем они мучаются, встав лагерем у кромки леса, хотя поселение совсем рядом: с людьми, теплом печи и крышей над головой.

Так прошло ещё два дня. Каждое утро Скиталец уходил в деревню, возвращался после полудня: то с едой, то с одеждой, то с парой новых ботинок для мальчишки. На вопросы отвечал через раз. Учил его выбирать место под ночлег, обживаться в лагере, добывать огонь и питьевую воду. Говорил, что места здесь удачные: всё под рукой и всё показать можно. Строго-настрого запретил ходить куда-либо без него, а Пичужка и не смел ослушаться. Страх перед проклятым отступал неохотно, но отступал. Привыкал парень, становился смелее день ото дня, но оставался робок. Точно волчонок, которого забрали из лесу.

На исходе третьих суток Скиталец воротился из Реденек и сказал вдруг:

– Идём. Ясна твоя из дома сбежала, но мы оба знаем, где её найти. Сам я её не выманю, а к тебе выйдет.

Пичужка воодушевился и впервые при нём улыбнулся.

За прошедшие дни солнце так и не показалось, и ветер рвался под одежду, сыпал моросью по лицу. Мир пропитался туманом насквозь, утратив краски и укутавшись в пепельную дымку. Скиталец привёл Пичужку всё к тому же оврагу с полосой ежевики на склоне и лентой реки, от дождя подобравшейся ближе. Велел мальчишке спуститься, сам остался наверху. Трава была скользкой, земля чавкала под ногами.

Преодолев ежевичные заросли, Пичужка остановился, завертел головой, не понимая, как Ясна могла прятаться здесь в такую непогоду. Да и где? Впереди была лишь река, чей берег усеяли мелкие лужицы, которые наверняка скрывали за собою топь. И грудь всё сильнее сковывала неясная тревога и ожидание беды. Пока Пичужка искал глазами Ясну, Скиталец крикнул:

– Позови её. К тебе она выйдет.

И тот подчинился.

– Ясна! Ясна, ты здесь?

Совершенно потерянный, он вертел головой, не зная, куда смотреть. Ему казалось, Ясна сейчас выглянет из ежевичных зарослей или выйдет из-за деревьев с другого берега. Но речная гладь вдруг пошла рябью, и на поверхность вынырнула маленькая чёрная голова. Пичужка и испугаться не успел, как Ясна выглянула из-под воды, увидала его, обрадовалась и, спеша, выбралась на берег. Мокрая насквозь, всё в той же рубахе, словно ей вовсе не холодно.

– Это ты! Ты сдержал слово, ты вернулся!

Пичужка открывал и закрывал рот, не зная, что и сказать. Ужас сковал его, не давал ясно мыслить. Влажная рубаха облепила тощее тело Ясны, распущенные тёмные волосы укрывали спину. Босая мокрая девочка совсем не дрожала на ветру. Хлюпая по лужам, она спешила к другу, раскрыв объятия. И лишь когда Ясна оказалась совсем близко, он заметил ряд острых зубьев за её губами и горящие алым глаза. А ещё язвы на шее, проевшие плоть до самых жил. И так по всему телу: там, где ещё недавно были синяки от побоев, теперь кровоточили глубокие чёрные раны.

Пичужка отскочил, поскользнулся и рухнул в грязь. Ясна остановилась, и улыбка сползла с её лица.

– Ты что, меня боишься? – спросила она, словно сама себе не веря.

За его спиной затрещали кусты, лицо накрыла тень. Скиталец навис над ними с обнажённым мечом в руке, и глаза его горели тем же кроваво-красным светом, что и у Ясны.

– Отойди, Пичужка, – велел он.

И тут его озарило. С губ сорвалось едва слышное «Нет!». Вскочив, он вцепился в руку проклятого, которой тот держал меч, повис на ней. Но Скиталец был гораздо выше него и просто смахнул мальчишку с себя, словно грязь. Поймал не успевшую убежать Ясну за волосы, рванул на себя. Та кричала и пыталась отбиться, но босые ноги скользили по влажной земле, не давали опоры.

– Помоги! – взмолилась она, с ужасом взглянув на друга.

Острый меч в одно движение отделил голову от тела, и крики стихли. Лишь гуляющий по оврагу ветер ревел в зарослях ежевики и кронах деревьев по ту сторону реки.

Пичужка тяжело дышал, ловил воздух ртом, не в силах поверить в увиденное, осознать. Злые слёзы застили глаза. Не подумав о последствиях, он бросился на Скитальца. Колотил его и кричал, ревел, как животное. Тот терпел молча, словно вовсе не замечал беснований, и взгляд его не становился ни теплее, ни злее. Подхватив тело Ясны, он выбросил его в реку, будто ветошь. Тёмные воды приняли его и поглотили, а голова девчушки так и осталась висеть, схваченная за волосы, в сжатом кулаке проклятого.

Только когда Пичужка обессилел и затих, рухнув на колени, Скиталец обратил на него взор. Мальчик всё ещё шмыгал носом и утирал рукавом бегущие сопли, но уже не плакал. Голос его дрожал, когда он вдруг спросил, не сводя потухших глаз с отрубленной головы:

– Зачем она вам?

– Покажу её отцу.

– 3-зачем?..

И вдруг взгляд Пичужки прояснился. Вспыхнул осознанием, а затем – гневом. Сжав кулаки, он поднялся и обвинил его:

– Вы знали, что так будет! Знали, что она станет…

– Да, знал, – не стал отпираться Скиталец. – Мавками становятся дети, с которыми обошлись жестоко. Побои, насилие, издевательства… Дети озлобляются очень быстро. Ясна придушила младшего брата, когда обратилась, – младенца, за которым присматривала. А если б мы её не убили, начала бы утаскивать путников с дороги и душить их.

Скиталец не прятал глаз. Смотрел спокойно и прямо, давая ответ, и голос его не выражал ни вины, ни раскаяния, ни сожаления. И именно это усталое безразличие злило Пичужку особенно сильно и вместе с тем – обезоруживало.

Он даже не заметил, как Скиталец сказал «мы».

– Но если вы всё знали, – он так и задыхался от гнева, – почему ничего не сделали?! Мы могли помочь ей, забрать её, спасти!

– Тогда на её месте оказался бы другой.

Пичужка замолчал, словно получил под дых. Скиталец продолжил:

– У её отца ещё четверо детей. Старшая сломалась, но, вмешайся мы и помоги ей, он не усвоил бы урок и на её месте оказался бы кто другой из ребятишек. А так, быть может, чему-нибудь научится. Ты не сможешь спасти всех.