Анастасия Князь – Лживые предания (страница 66)

А следом за ними катили запертую в деревянной клетке девушку. Та казалась совсем обычной, только прижимала руки к лицу, рыдая и стеная. Ничто вокруг не волновало её, кроме собственного горя, и было оно столь сильно, что голос её то и дело заглушал разгорячённые вопли. Когда их подвели к воротам, процессия остановилась. Два десятка сопровождающих их воинов выстроились в круг, не давая толпе подойти слишком близко и учинить расправу. А многие рвались, несмотря на скрещённые перед ними копья. Осуждённых поставили на колени, и к людям вышел глашатай с грамотой. Толпа утихла, лишь девушка в клетке продолжала рыдать, не отнимая ладоней от лица.

– Эта несчастная изменила мужу, – шёпотом переводил Елисей вслед за глашатаем. – Она родила ребёнка, а когда свекровь проведала, что мальчик не от её сына, то отравила его.

– А мужчина кто? – не таясь полюбопытствовал Каен.

– Её любовник. Не пойму, ссильничал он её или она сама захотела, но его тоже обвинили. Кажется, бедняжка тронулась от горя.

– Если б она только тронулась, её бы в клетку не посадили, – заключил Борис, тоже не понижая голос.

Когда глашатай закончил и свернул грамоту, мужчину подняли на ноги и отвели к воротам. Женщину же развернули лицом к клетке. Понимая, что её ждёт, она словно собралась с силами: выпрямила спину и подняла голову, готовая к смерти. И лишь дрожащие руки, связанные верёвками, выдавали её страх.

Один из воинов подошёл к клетке, поднял засов и распахнул её. Девушка внутри не шевельнулась. Выждав немного, тэнгриец постучал копьём по прутьям, затем со всей силы ударил сапогом по дну повозки. Клетка пошатнулась, и лишь тогда несчастная перестала плакать и отняла руки от лица.

Толпа ахнула. У неё не было глаз – на их месте зияли тёмные от чёрной крови провалы, от которых тянулись, разрезая щёки и брови, рваные шрамы. Та же проклятая кровь чернила её пальцы с удлинившимися когтями. Грудь вздымалась часто и рвано – рыдания всё ещё душили её, но она замерла, будто зверь, почуявший запах добычи, и не спешила выходить из клетки.

– Что с ней? – бледнея от ужаса, пролепетал Елисей.

– Она обратилась, – объяснил Морен, – и сама вырвала себе глаза.

– Но зачем?!

Морен не спешил отвечать. Он уже догадался, в чём дело, но хотел знать наверняка. Поняв, что проклятая не выйдет сама, воины переговаривались меж собой. Один из них ушёл в толпу и вернулся с копошащимся свёртком в руке, который всучил приговорённой женщине. Она взяла его обеими руками, заглянула внутрь и… зарыдала, прижала к груди, пряча ото всех. Воин рявкнул ей что-то, ударил сапогом по хребту, заставив вскрикнуть. Женщина, не прекращая заливаться слезами, раскрыла свёрток, достала оттуда маленькую детскую ручку и укусила пальчик. Младенец заревел, и проклятая обернулась к ней.

Движения её были резки и скупы, как у дикой кошки. Она больше не плакала, вперив пустые глазницы в женщину, что некогда была ей свекровью. Стоило той рвануть из клетки, приговорённая спешно повернулась к стоящему рядом воину, пихнула младенца ему. Тот успел вырвать свёрток, а через мгновение проклятая впилась когтями в спину женщины и повалила её наземь.

Морен не вытерпел, попытался сделать шаг, но Каен мёртвой хваткой вцепился в его предплечье и прошипел, не отводя глаз от виновной:

– Не вздумай! На себя беду накличешь.

Ребёнка унесли, никто не слышал его плач за криками и стенаниями приговорённой. А проклятая заживо драла её на куски. Голыми руками она отрывала мясо от костей, зубами отгрызала плоть, заливая кровью сухую землю. Толпа молчала, наблюдая за расправой. От криков женщины закладывало уши, но она вскоре охрипла, и голос её смешался с жадным рёвом проклятой и влажными чавкающими звуками. Елисей отвернулся. Каен хмурился, но не отводил глаз, только крепче стискивал руку Морена.

А тот заставлял себя смотреть. Всё его нутро противилось, сердце неистово билось, жар гнева прилил к лицу, и пальцы сжались на рукояти меча. Он легко мог бы вырваться из хватки Каена, но понимал, что тот прав. Как бы ему ни хотелось всё прекратить, он не имел права вмешиваться – это не его мир и не его правила. Здесь он чужой и обязан следовать их законам, иначе навлечёт ещё больше бед. И не только на себя, но и на своих спутников.

Проклятая даже не ела, а просто учиняла расправу. Когда женщина перестала кричать и дёргаться, она тоже успокоилась. Подняла голову и застыла, прислушиваясь, иногда поворачивая лицо то к одному, то к другому в толпе. Но детский плач уже давно не звучал, и она ощутила себя потерянной.

– Вы спрашивали, почему она вырвала себе глаза, – заговорил Морен, когда упирающуюся проклятую силой затолкали в клетку несколько мужчин. – Это ночница. Она винит себя в смерти сына, поэтому и обратилась. Видимо, считала, что недоглядела за ним, раз так случилось.

– Это… ужасно, – с жаром выдохнул Елисей.

Каен же тихо хмыкнул.

– Интересно, а муж этой проклятой тоже здесь? Он наблюдал за смертью матери? Что, если она ошиблась и убитый ребёнок был от него?

– Что посеешь, то и пожнёшь, – сказал хмурый и мрачный, как надгробная плита, Борис. – Ребёнка уже не вернуть. Я б за такое сам её голыми руками, да что уж тут…

Ворота города заскрипели и медленно отворились, открывая взору бескрайнюю степь. Несмотря на полдень, огромные костры в жаровнях горели вовсю, поднимая в воздух жар и белёсый дым, уходящий столбом вверх. От них потянуло уже знакомым запахом, и нутро Морена обожгло. Дыхание перехватило, он закашлялся, прикрыл нос рукой, чувствуя, как глаза начинает щипать от дыма. Ночница в клетке взвыла, заметалась, принялась кидаться на прутья. Много же трав они туда кинули, если так разило.

– Что, плохо тебе? – проявил участие Борис.

Морен покачал головой, поднял руку, желая показать, что всё в порядке. Потерпит, не так уж это и тяжко. Пока ещё живого мужчину толкнули вперёд, повели за ворота, следом покатили клетку с ночницей. Простой люд потёк за ними, но за ворота никто ступить не решился.

– Что с ними будет теперь? – хрипя, осведомился Морен, не желая идти за толпой.

На счастье, его спутники остались с ним. Каен смотрел обеспокоенно, Елисей – растерянно. Если они и чувствовали идущий от жаровен удушающий дым, им он вредил куда меньше, чем ему.

– Мужчину привяжут к столбу и оставят там, – рассказал Елисей. – Со временем до него доберутся другие нечистые, либо… умрёт от жажды. Девушку же выпустят на волю.

– Не девушка это, – грубо оборвал Борис. – Нечисть, или как тут по-ихнему… Разум у неё что у дикого зверя теперь. Будут боги милостивы – сама его загрызёт.

– Это ты называешь милостью?! – взвился Елисей.

Пока торговцы спорили и ругались, Каен мягко и тихо обратился к Морену:

– Мне кажется, тебе лучше уйти. У тебя слёзы текут.

– Да, ты прав, – согласился он, вытирая глаза. – Да и не на что тут смотреть.

Весь этот день до самого вечера, как и предыдущие, Морен провёл безвылазно в своём временном жилище: перебирал запасы трав, что привёз с собой, готовил отвары для боя с волколаком и размышлял. Лучше всего против них помогает серебро – волколаки боятся его сильнее прочих проклятых, но пока Морен не мог позволить себе такой дорогой и сложный в ковке меч, да и беспокоило его, что все приготовления могут пропасть зря. Ведь арысь-поле следовало поймать, а не убить, иначе с ней было бы куда как проще, а так придётся травить её, чтобы ослабить или усыпить. Пустить бы собак на поиски, но те боятся проклятых, а уж по следу волколака тем более не пойдут – одуреют от запаха и спятят от страха. И как эта напасть за девять лет не задрала ни одного человека?.. Ну что ж, даже если отвары его окажутся не к месту, использует их в другой раз, не так волколаки и редки. Или Каену продаст, а тот сторгуется с кем-нибудь на местном рынке за ещё большую цену…

Будто приманившись на его размышления, Каен навестил его после заката: просто вошёл в юрту, как и всегда, без спросу. Морен в тот час сидел на подушках перед дымящимся котелком и помешивал варево, чтоб не сгорело. Каен окинул его взглядом, взял со столика сморщенный чёрный корешок, который Морен ещё не успел нарезать, и повертел в руках.

– Волчий корень? – уточнил он. – Неужто на волколака идти собрался? Я думал, ими только мужики становятся.

– «Чаще всего» не значит «только».

– И то верно, – хмыкнул учёный. – Узнал что-то?

– Как видишь.

– Поделишься?

– Рыжий прохиндей!

Каен тут же метнул взгляд на Куцика. Это он подал голос со своей жерди, повторяя услышанное когда-то на деревенском рынке. Морен не смог сдержать усмешку, и светло-карие глаза Каена вспыхнули, как лучина, от злости.

– За что он меня не любит?!

– Тебе кажется, он невпопад повторяет. Ты зачем пришёл?

– Поговорить. Я беспокоюсь.

Лишь теперь Морен поверил, что Каен говорит искренне. Сняв маску беспечности и перестав натягивать усмешку, он опустился на подушки перед Мореном. Глубоко вздохнул под его тяжёлым взглядом и заговорил:

– Ты почти не показываешься, не выходишь из юрты. Тебя не видно и не слышно. Почему?

– Меня не должно быть видно или слышно. Местные боятся меня, считают, что могу беду накликать. Не хочу их лишний раз тревожить.

– Брось, хоть мне-то не ври! – фыркнул Каен. – Чем это отличается от того, что было всегда? Причиной, да и только. Я видел, как ты работаешь, и сейчас ты не стараешься, словно не очень-то и хочешь браться за это дело, хотя деньги тебе нужны. Так в чём причина? Почему ты сомневаешься?