Анастасия Кивалова – Хабарьё (страница 2)
Заха отвечал смайликами. Самым трогательным был мамонтёнок, которого Заха на фото кормил яблоками.
Ночь первая. Увлекательный аттракцион.
Поздним вечером Семён и Алина пришли на аттракционы. Гостеприимный Заха посадил парочку в кабинку «Колеса Обозрения», они были единственными пассажирами. Кабинка плавно поплыла вверх, открывая панораму засыпающего города.
— Знаешь, Алина, сегодня день летнего солнцестояния. Самая короткая ночь в году. А еще луна большая, наверное, скоро полнолуние.
— В этот день раньше Ивана Купалу отмечали. Девушки на венках гадали, а еще всякая нечисть из воды выходила, типа русалок, — Алина была настроена на романтический лад.
— Хочешь, я тебе свои стихи почитаю? — предложил Сема, воспользовавшись моментом.
— Давай.
Парень принялся декламировать:
Меркулов жестикулировал, Алина смотрела на него, а потом её глаза округлились, взгляд уперся тёмное небо за спиной Семёна. Хорошенькое личико вытянулось. Там, на фоне синих сопок и луны парил доисторический ящер с рыбиной в клюве... Сема, не замечая изумления подружки, продолжал:
Алина, не отрывая взгляда от окна, машинально расправила руки, будто это были крылья. Сема наконец заметил её странную позу.
— Фрегат — не в смысле птица, а парусник, — пояснил он, не оборачиваясь.
Алина показала пальцем за спину Семёна. Семён обернулся. За окном тихо качались на ветру верхушки сосен, на реке горели огни буев, шел толкач с баржей, на небе висела луна с «отломленным» краешком.
— Показалось, — тихо сказала Алина, быстро опустив руки и натянув улыбку.
Семён решил, что пришло время поцелуя. Он прижал Алину к себе. Вдруг по прозрачной поверхности с противным, леденящим душу скрежетом прочертили несколько параллельных царапин — будто кто-то провел по ней стальными когтями. Мелькнуло кожистое крыло, тень клюва.
— Что это было?! — вскрикнула Алина, отпрянув.
— Пте… птица какая-то. Большая. Показалось! — буркнул Сема, но сердце его бешено колотилось, выстукивая тревогу.
Кабинка опустилась, они вышли. Заха, посвистывая, закрыл за ними калитку аттракциона на замок. Семён с Алиной пошли в беседку на набережной.
— Всё, до утра беспокоят только комарики-хабарики… — начал он, но замолчал и прислушался. Из-за угла, со стороны вольера с кроликами и курами, доносился странный шорох и хруст.
— Кроликов не заперли, что ли? — пробормотал Заха, направляясь туда.
В полумраке среди кустов он разглядел маленькую спинку и голову с клювом и хохолком.
— Куры сбежали… — автоматически подумал Заха, но мозг отказался принимать эту картинку.
Их было трое. Они копошились в земле и щипали траву. Это были… новорожденные олоратитаны. Те самые, музейные экспонаты.
Заха медленно обернулся, услышав громкий всплеск. Из бассейна с лебедями-катамаранами, как «Наутилус» из пучин, поднималась огромная голова, затем длинная шея, могучая спина. Пластиковые лебеди с грохотом вылетели на бетонные дорожки. «Гигантский лебедь из Архары» флегматично чавкая, выбрался на сушу и направился к ближайшим кустам.
— Черт! Что происходит?!
Хаос нарастал. На батуте весело, с кувырками и криками «Э-э-х!», прыгали нанайские тотемы – сэвэны. Из-за угла вышли Красноармеец в фуфайке и Матрос в разорванной на груди тельняшке и обмотанный пулеметной лентой. Бойцы явно сошли с панорамы Волочаевской битвы. Они волочили за собой пулемёт «Максим». Красноармеец снял фуфайку и кинул на пулемет.
— Товарищ! — хрипло окликнул Заху Красноармеец. — Доложи ситуацию. В городе кто? Белые или красные?
Заха растерянно огляделся. На лавочке мирно посапывал местный рыбак Василий, облачённый в синие треники и синюю же футболку.
— Вон, синие, — ткнул Заха пальцем.
— Ясно, контра, — мрачно сказал Матрос и потянул за затвор «Максима». — Где здесь телеграф? Связь с центром наладить надо!
— Да вон, — Заха махнул рукой в сторону центральной улицы Муравьева-Амурского. — Главпочтамт, то есть телеграф.
Участники Волочаевской битвы, строевым шагом двинули в сторону Главпочтамта, волоча за собой пулемет. Маршировать и тащить «Максим» одновременно получилось только до высокой лестницы с аркой в стиле сталинского ампира. На нижних ступеньках Красноармеец взвалил на себя пулемет, а Матрос забрал его фуфайку.
У детской карусели мелькнула тень большой кошки.
— Тигр! А-а-а!!!
У Захи в крови кипел адреналин. Он открыл дверь павильона с кривым зеркалами и позвал: «Кис-кис». Тигр молнией заскочил в аттракцион. Захар запер дверь. Оттуда тут же послышалось недовольное урчание. На тигра смотрели десяток странных полосатых кошек с огромной головой, длинных и кривых. Тигр жалобно завыл, как застрявший на дереве домашний котик.
Заха почувствовал толчок в плечо. Заха побледнел и медленно оглянулся. Позади стоял мамонтенок. Он тыкался хоботом, выпрашивая вкусняшки.
В это время на набережной Олоратитан объедал кроны тополей. Редкие прохожие не пугались, а, наоборот, доставали телефоны.
— Ого, новый аттракцион! — восхищалась девушка, делая селфи на фоне жующей рептилии. — Хах, как в том анекдоте: «Блондинку спрашивают: какой шанс встретить динозавра на улице? Та отвечает: пятьдесят на пятьдесят — либо встречу, либо нет…».
На склоне Утёса нанайская Шаманка переворачивала камни. Наконец она что-то нашла, вытянула из-под валуна свой бубен и удовлетворённо хлопнула по нему ладонью. Звук был негромким, глухим, но от него по спине бежали мурашки.
Бронзовый генерал-губернатор Николай Муравьев-Амурский, стоящий на вершине Утеса, через подзорную трубу оглядывал суету внизу и качал головой.
Семён и Алина, ничего не подозревая, сидели в беседке. Алина переживала из-за школьного выпускного. Девушку волновало узкое платье, каблуки туфелек, на которых предстояло ходить до самого утра.
— После встречи рассвета я тебя провожу, — обещал Сема и, вдохновившись видом, снова пустился в стихи о фрегате-Хабаровске:
— Я не люблю стихи, — честно призналась Алина.
В этот момент к ним подошла высокая спортивная девушка в майке и шортах с веслом в руках. На её голове был венок из цветов. Она подошла вплотную и уставилась на Сему.
— Я честная, женись, — заявила она. — Сердце у меня, Семён, не каменное, а железобетонное. Если полюбила, то навсегда.
Незнакомка одела на голову опешившего Сему венок. Алина вскипела. Ревность, обида, усталость от странного вечера — всё смешалось.
— Я пошла! — бросила она и резко встала.