Анастасия Калько – Ждать у моря погоды (страница 2)
– Тебя – уж точно нет.
– Да и ты не Дама В Голубом.
Поезд постепенно снижал скорость, степенно постукивая колесами. За окнами потянулись вокзальные строения.
Увидев вывернутый наизнанку зонтик уличного кафе и официанток, бегущих за "раскладушкой" с меню и прейскурантом, Наташа и Ефим тревожно переглянулись. Похоже, ветер в Липецке разобрался не на шутку. А что будет дальше, ближе к морю?
***
– Ох, не нравится мне этот ветер! – заорал Ефим, подходя к Наташе с пачкой газет, двумя бутылками "Липецкого бювета" и пачкой печенья. – Если и на Кубани так же задувает, как бы не закрыли переправу! Мост-то, я слышал, пока еще не фурычит! Вот, блин, "штроили мы, штроили…"…
– С мостом все нормально, а прикрыли его временно из-за прокладки железнодорожного полотна, – уточнила Наташа.
– Да мне пофиг, – Коган закурил, заслоняя огонек зажигалки от ветра. – Важно то, что опять придется тащиться на пароме, а если пролив заштормит из-за этого ветра, переправу тоже могут закрыть!
– Типун тебе на язык!
– Лучше типун, чем опоздать на процесс!
– А как же ты с типуном будешь участвовать в прениях?
– Тут уж мне и десять типунов не помешают.
– Нет, ну вот что это такое?! – раздался у них за спиной резкий, немного визгливый голос. Наташа с Ефимом синхронно вздохнули: "О-о-о, Господи, опять этот придурок из пятого вагона! И не надоело ему?".
– Выхожу из вагона прогуляться на свежем воздухе, а должен вместо этого ваш дым глотать! – не унимался лысеющий сутуловатый мужчина лет сорока.
– На платформе курить разрешается, – спокойно сказала Наташа, наступив на ногу уже наливающемуся злостью Ефиму, – вот разрешающий знак.
– Зна-ак! – передразнил пассажир. – Знак вы мне показываете! А что дети выходят побегать и тоже должны вашей вонью дышать – это вас не колышет? Знак стоит, значит, можно совесть терять? Сами травитесь и других заставляете!
В пятом вагоне ехала большая группа детей лет семи-восьми с воспитателями.
– Трогательная забота о детях, – не утерпел Коган, – а не вы ли утром в Ельце ругались с их воспитательницей и грозились написать жалобу начальнику поезда из-за того, что эти самые дети носятся и лазают по полкам, не давая вам спать, и всю постель вам истоптали грязными пятками, дергают двери и развели в вагоне помойку? Напомнить, как вы сцепились с воспитателями? Вы еще сказали, что такое стадо нужно в клетке перевозить, как мартышек, и грозились сбросить с поезда на ходу того, кто еще раз полезет через вас на верхнюю полку! А теперь вдруг с чего-то вы стали защитником детей!
Скандалист угрожающе запыхтел, но тут Наташа потянула Ефима за руку:
– Фима, пошли! Или ты хочешь задержаться в Липецке?
– Фима, – передразнил скандалист, – ох, много воли вам нынче дали!
– Чего?! – рявкнул Коган, сжимая кулаки.
– Не всех вас в войну перешлепали, а жаль! – скороговоркой выпалил скандалист и спешно протолкнулся в свой вагон, ввинтившись в толпу гомонящих детей.
Коган рванулся следом, но проводница остановила его:
– Пройдите в вагон, граждане, поезд отходит через три минуты!
– Ну, подстерегу я этого г…ка, – в купе Ефим никак не мог успокоиться, – пойдет в сортир, а я его мордой в унитаз насую, как кота! Эх, жаль, туалеты сейчас био, чистые, не то, что раньше, вот в старый бы его…
– Сломаешь технику, – предупредила Наташа, – в био посторонние предметы совать нельзя, он даже от салфетки испортиться может.
– Штраф заплачу, компенсирую стоимость ремонта, но этого ушлепка проучу за его язык поганый, помяни мое слово! – ярился адвокат.
Наташа понимала, что сейчас успокаивать и отговаривать Когана бесполезно, да и сама готова была наподдать скандалисту за его слова.
– Расовая дискриминация, – негодовал Коган, шумно хлебая воду из бутылки, – и ведь не докажешь, никто не слышал в вокзальном шуме! Хитрый, гад, знает, как нахамить и безнаказанным остаться! И сейчас, небось, сидит в своем плацкартнике и радуется, что так легко ушел! Ладно, повстречаю я его наедине, – зловеще посулил адвокат.
– Фима, охлади мотор, – попросила Наташа, – а то вместо процесса окажешься в отделении.
– Да я его только слегка жизни поучу, чтобы язык свой скользкий на привязи держал, – заверил ее Коган.
На технической стоянке поезд простоял больше часа. Устав слушать колкости Ефима по поводу вида за окном – заросший, дичающий фруктовый сад, раритетная водонапорная башня, разбитая проселка и стадо коров, флегматично разбредшихся у насыпи в поисках еды – Наташа достала смартфон и вышла в коридор – "Ну хоть сигнал тут есть!".
– Слушай, тут та-акой ветер! – воскликнула в трубку Белла, и Наташа живо представила, как подруга эмоционально округляет черные глаза. – А вид из внутреннего дворика – пусти-вырвусь! Море – хоть картину пиши. Жанна и Лэтти так и делают. Спрятались под навесом от ветра, поставили мольберты и изображают штормовое море. Лэтти говорит: жаль упускать такой вид! Вот же малахольные! А ну как сдует!
Наташа улыбнулась. 35-летняя вдова дяди Вилибалда Виолетта (в семье – Лэтти) и ее 16-летняя дочь Жанна были лучшими подругами, и с трудом верилось, что еще три года назад Жанна была ожесточенным задерганным подростком, а Лэтти мечтала сдать "это чудовище" в интернат для трудновоспитуемых детей.
– У Алисы беда, – продолжала Белла, – представляешь, она решила украсить арку своего нового салона шариками перед открытием, так гирлянду сорвало ветром и унесло!
– Куда? – спросила Наташа.
– Знали бы, куда, уже достали бы. Алиса ломает голову, чем лучше украсить вход, чтобы опять не сдуло.
– А что, ветер очень сильный?
– О, дааааа, – протянула Белла. – С утра сделали штормовое предупреждение. МЧС запретило в прибрежных районах даже на улицу выходить. У Гены пять кофеен обесточило: ветер повалил дерево, оно упало на провода и оборвало их, да еще загорелось от искры. Еле пожар погасили, хорошо, что на здания не перекинулся! Мы с Витькой сидим в кабинете, готовимся к прениям, если судья не захочет их перенести из-за погодных условий. Благо Интернет в твоем доме качественный – и скайп, и соцсети работают прекрасно!
– А как Игнат? – спросила Наташа о дворецком Винтерштернов. Немногословный Игнатий умел появляться словно из пустоты именно когда был нужен, и предугадывал желания хозяев, ведя управление домом со шпилем твердой рукой.
– Все такой же. Ты бы видела, Ната: тут вся дорога, до самого Пятого километра, усыпана ветками, цветами и обрывками венков, а во дворе дома и вокруг него – ни листочка, ни ленточки! Игнатий точно волшебник: как только он это делает?..
– Спроси у него.
– Ага, так он и ответил. Ну как вы едете?
– Стоим, – ответила Наташа, – техническая стоянка.
– Фима там нормально себя ведет – обостренная интуиция цыганки почти никогда не подводила Беллу. – Ни с кем не воюет?
– Нормально, – Наташа оглянулась в сторону купе. Дверь была открыта. Купе пустовало. "Может, пошел на площадку, сделать селфи? А я увлеклась разговором и не заметила…". Навицкая прислушалась, надеясь услышать баритон Ефима из купе проводников или с площадки, но в вагоне стояла сонная послеобеденная тишина. Оба "уголка задумчивости" оказались свободны.
– Будет шалить – ты ему сразу по рукам, – посоветовала Белла, хихикнув. – А я уж ему на месте добавлю!
– Непременно, – пообещала Наташа, попрощалась и вышла на площадку, где скучала молоденькая проводница.
– А он ушел, – ответила девушка на ее вопрос о Ефиме.
– В ресторан?
– Нет, вон туда, – проводница указала в другую сторону. Туда, где находился пятый вагон.
"Фима, ты сам не лучше этого горлопана! Только бы успеть, пока он полвагона не разнес в пылу гнева!".
Наташа спешно заперла купе, пересекла СВ, два купейных вагона и наконец очутилась в пятом, плацкартном. В межвагонном пространстве мрачно курили две дородные девицы в коротких, на грани приличия, шортиках и долговязый парень, щеголяющий в тех самых "гавайских бриджах", больше всего похожих на мятые ситцевые семейные трусы до колена.
– Вы не видели тут мужчину в джинсах и серой рубашке? – спросила Наташа.
– Минут пять назад прошел здесь, нам навстречу, – ответила одна из кустодиевских нимф, благоухая смесью запахов пота, сигарет, семечек и перченого "Доширака". Похоже, в пути эти дамы не обременяли себя мытьем и чисткой зубов, предпочитая потратить это время на еду.
В вагоне было очень тесно, душно и шумно. Наташе показалось, что в проходах и отсеках резвится не три десятка детей, а несметное множество. Они бегали, лазили по полкам, гомонили, ссорились из-за игрушек, эмоционально обзывая друг друга "туалетными" эпитетами и налетали на взрослых. Под ногами валялись игрушки. Судя по запаху, кто-то уже давно забыл вынести детский горшок. Пышнотелая молодуха кормила грудью младенца на боковом месте, не удосуживаясь даже отвернуться или прикрыться и совершенно не смущаясь скоплением людей вокруг. Другая молодая мать с басовито кричащим годовалым карапузом на руках сварливо ругалась с воспитательницами, требуя унять их воспитанников, чтобы она могла уложить поспать ребенка. Две воспитательницы так же раздраженно отвечали ей, что у них дети не хуже, "и вообще, когда ваш пол-ночи всему вагону уснуть не давал, никто не возмущался, мы же с пониманием, а вы вон как!".
Оба туалета были заняты, но из-за одной двери доносились капризное хныканье ребенка и ласковая воркотня бабушки; за второй дверью кто-то, сопя и фыркая, умывался.