Анастасия Калько – Заполярный (страница 13)

– Выглядит несерьезно, а в реале – с подогревом, – мужественно отозвался юный блогер, натягивая капюшон и застегнув кнопку под подбородком. – Спасибо… Жаль, у вас тут кофеенки никакой не осталось, надеюсь, Лизин термос не подкачает…

– Да, для вас Заполярный – край света, – говорила Алина, когда они шли по главной улице к повороту во дворы. – Маленький северный поселок, ни барбершопа, ни салона красоты, ни ночных клубов… Руины и заброшка. Вы ведь наверняка уже наснимали выселенные дома? Ну вот, я угадала. А для нас это – родные места, память, прошлое… и настоящее, и мы хотим, чтобы было и будущее. И разве прогресс в том, чтобы сжимать, уплотнять, расселять, отрезать коммуникации? Я думаю, лучше не сгонять людей туда, где лучше, а улучшать жизнь там, де они живут – вот это прогрессивный путь. Тем более, что поселок не считает себя умирающим, – она указала на забранные добротными ажурными решетками окна первых этажей, сияющие чистотой стёкла, яркие ухоженные цвета на подоконниках, – он жив, он хочет жить, люди украшают свои дома с любовью. Разве можно вот так рубить по живому? – Алина приветливо помахала рукой женщине, идущей в соседний дом с двумя пакетами из "Вайлдберриз". – Да, взамен людям предлагают городские квартиры, но корни-то наши здесь, а без корней любое растение погибнет.

– Однако люди все-таки уезжают, – возразил Максим, – и живут нормально в Воркуте, в других городах…

– Да, живут. И кто-то даже забывает о своей малой родине и считает, что теперь его дом – вдалеке. Как перекати-поле: куда закатилось, там и живет, – парировала Алина, – а у большинства тех, кто уехал, все-таки душа саднит, тянется туда, где человек родился. Кстати, может, пройдемся по этому двору?..

Под высоким крыльцом выстроились в ряд разноцветные кошачьи плошки. Между ними вальяжно фланировали упитанные местные коты и кошки.

– Кис-кис-кис, – позвал Максим.

Несколько усатых морд лениво обернулось к нему. В желтых и зеленых глазах читалось: "Позвал, так давай вкусняшку. А задаром в карман себе покискискай!"

Алина поздоровалась с соседом, который прикреплял к скамейке новую спинку взамен сломавшейся зимой от тяжести снега и уже поставил наготове банку олифы.

Прошли в парк с аккуратными ровными аллеями. Кустовые ивы по бокам тоже выглядели опрятными, подстриженными ровными овалами. Детская площадка была полностью очищена от снега и высушена, и по мягкому черному покрытию уже с веселыми криками и смехом носились дети. Мятлин-старший, улыбаясь, раскручивал карусельку, на которой важно восседали внучка Броня и еще четыре девочки. Два мальчика энергично раскачивались на качелях, болтая ногами в воздухе и соревнуясь, кто выше взлетит. Девочка постарше, сбросив куртку, подтягивалась на турнике.

– Видите? – спросила Алина. – Поселок еще полон жизни, он не приходит в упадок, не деградирует, он радуется весне, ждет лета… А его кто-то со стороны уже приговаривает! Якобы ради прогресса… Да, тут суровый климат, не лучшие дороги, от города далековато. Но мы тут живем и не боимся трудностей, а учимся с ними справляться, это дает хорошую закалку. Это наш дом, и терять его так же больно, как потерять близкого человека. И повторяю, прогресс – это не расселять и отрезать, а делать жизнь лучше на месте!

Они подошли к бывшему дому родителей Алины.

– Вот окна нашей квартиры, – указала Алина, – вы, наверняка, уже засняли этот дом, как иллюстрацию к теме "ужасные реалии умирающего поселка", а я его помню совсем другим. В этом дворе я играла в детстве, отсюда ходила в школу, в парк, в библиотеку… Кстати, наша библиотека все еще работает. Магазинов нет, баров и клубов – тоже, а библиотека осталась, культура у нас не на последнем месте!

– О-о, – Макс выразительно навел объектив на урны возле скамейки. Над ними высились башни из пустых банок, сигаретных пачек и окурков.

– А разве в вашем городе всегда и везде своевременно вывозят мусор? – не растерялась Алина. – По работе я часто езжу по городам и весям и практически везде видела подобное "о-о" и не думала, что это признак упадка и вымирания. Просто недобросовестные работники коммунальной сферы, или какие-то внешние обстоятельства, мешающие вовремя очистить урны.

Обойдя поселок, они вернулись к конечной остановке автобуса, где уже отогревалась кофе из термоса блогерша Лиза. По ее лицу было видно, что ее охота на жителей поселка, могущих дать позитивную оценку предстоящему расселению, успехом не увенчалась.

– Мне малехо оставь, – плюхнулся рядом на скамейку Макс.

– На, – Лиза налила ему стаканчик кофе, – ой, дубак!

– Мерси, Лизон. Ну, знаем ведь, куда приехали…

*

– Наташа! – позвал Уланов из кабинета. – Иди посмотри, тут такой лайв – ты должна это увидеть!

Наташа примчалась из ванной, закутавшись в гостиничный халат и сунув ноги в тапки. В кабинете она, зябко поежившись, замотала влажные волосы полотенцем. топили в гостинице на славу, в номере было жарко, и Виктор открыл оконную фрамугу.

– Что за лайв? – спросила она.

– Твою знакомую интервьюируют, – муж развернул к ней планшет, – ее поселок планируют расселить в рамках программы управляемого сжатия, а она этому противостоит. Хорошо говорит, ты только послушай!

На экране Алина Добровольская беседовала с каким-то долговязым пареньком в зеленом пуховике. Парень явно приезжий, впервые в Воркуте – нос замерз, щеки пунцовые; еще не умеет правильно одеваться, чтобы не страдать от мороза и арктического ветра…

– Макс и Лизон, – пояснил Уланов, – работают дуэтом, двести тысяч подписчиков. А вот и Лизон, – на экране появилась худенькая девушка лет восемнадцати, беседующая с какой-то женщиной возле водовозной машины, – берет интервью у дамы, которая, напротив, поддерживает программу сжатия и ратует за расселение…

Только петербуржец в энном поколении Виктор Уланов мог назвать дамой эту рыхлую дебелую особу с сутулыми плечами, узелком не особо чистых волос на макушке, в несвежей куртке и растянутых спортивных штанах. Ее лицо показалось Наташе знакомым. Присмотревшись, она вспомнила квартиру на Тиманской улице в Воркуте и хозяйку, сутулящуюся на липкой кухонной табуретке. Те же скорбно опущенные уголки рта, и даже спортивные шаровары как будто те же – застиранные, с огромными пузырями на коленках. Евгения Мятлина, кладовщица, случайная любовница Михаила Анисимова, мужа Инги, Алешиной сестры. Инга Трофимовна и сама не была верной женой, но то, что муж изменил ей с такой невзрачной особой, уязвило ее гордость. Закончилось все печально: узнав, что муж посещает Женю и малышку Брониславу, свою дочь от сторонней любовной связи на службе, Инга решила его припугнуть. Подкараулив на машине мужа, выходившего из Жениного дома у оврага, она бросила машину вперед… но не рассчитала скорость, стартуя на скользком спуске. Удар оказался слишком сильным… Машину закрутило от удара, и она свалилась в овраг. Но профессиональная спортсменка Инга не растерялась. Падение в обильные сугробы, скопившиеся за зиму на дне оврага, спасло женщину от травм, да и подушка безопасности сработала хорошо. Выбравшись из машины, Инга вскарабкалась на улицу Чернова и до приезда полиции и "скорой помощи" успела скрыться, на ходу отряхнув снег. Она поспешила в школу, где в тот вечер ее сын Сева играл в спектакле, в антракте громко отчитала уборщицу за плохо убранный актовый зал, аплодировала сыну в финальном выходе, и все подтвердили, что Анисимова смотрела школьный спектакль, когда некто угнал ее машину и сбил на Тимане Михаила… Позднее это хладнокровие и выдержка сработали против Инги Трофимовны, когда выяснилось, кто на самом деле сбил Анисимова. Судья, прокурор и следователь не верили, что женщина, так хладнокровно создававшая себе алиби, действительно нажала на педаль газа, не помня себя от волнения. И только показания Мятлиной и усилия Ефима и Беллы, нанятых Алексеем, спасли Ингу от приговора по статье за умышленное убийство.

Алексей отнесся к любовнице зятя сурово. Ему претила мысль о том, что из-за этой девицы рухнула семья его сестры. Да, Инга в тундре бесилась от тоски, да, всякое бывало, но ведь жили же, растили сына… "А теперь Мишка на кладбище, Инка срок отбывает в Микуни, Сева на Воргашоре у деда с бабкой, а эта овечка даже не врубается, что натворила!" – думал он. Алексей дал Мятлиной денег с условием, что она даст показания на суде и уедет на Заполярный к родителям – "Сама понимаешь, после того, что по твоей вине случилось, неохота лишний раз тебя видеть в городе!".

С тех пор прошло два года. Из тощей девчонки Женя превратилась в рыхлую дородную женщину, но узелок на макушке, унылое лицо и бесформенные штаны остались прежними. И когда она упоенно расписывала тяготы жизни на Кольце и выражала надежду на расселение, в ее глазах радость – "Теперь я точно вернусь в город!" – мешалась с тревогой: "А ну как Нерон не забыл? И его сестрица скоро выйдет"…

– Неприятная особа, – поморщился Виктор, – я не бывал на Заполярном, но не думаю, что там так плохо, как она говорит.

– Просто она – профессиональная страдалица, – ответила Наташа, – удобно так: немного понять, глядишь и пожалеют… а она в ответ нагрузит людей своими проблемами – мол, чем на словах сочувствовать, помогите мне, бедненькой.