Анастасия Калько – Платиновая книга фанфиков (страница 8)

Так и остался он в деревне изгоем, а односельчане, встречая его на улице, лишь отворачивались, будто перед ними стоял не «крепкий мужик», а пустота.

Финал рассказа В. М. Шукшина "Крепкий мужик" (доработанный)

Шурыгин очнулся в больнице. Голова гудела, тело ныло, но главное – он был жив. Мотоцикл, конечно, вдребезги, но это мелочи. Главное, что сам цел. Он даже усмехнулся, вспомнив, как летел в кювет, как земля под ногами уходила. "Крепкий мужик, – подумал он, – не зря меня так называют".

Через несколько дней, когда он уже был дома, хромая, но бодрый, к нему пришел участковый. Шурыгин, поначалу, подумал, что это из-за аварии, но участковый, помявшись, достал бумагу.

– Товарищ Шурыгин, – начал он, – на вас поступило заявление.

Шурыгин нахмурился. Заявление? От кого?

– От учителя, – продолжил участковый. – Того самого, что в школе работает.

Шурыгин вспомнил учителя. Сухонький, интеллигентный, с вечно недовольным выражением лица. Он всегда смотрел на Шурыгина с какой-то брезгливостью, будто тот был чем-то низменным и недостойным.

– Он пишет, – участковый зачитал из бумаги, – что вы, находясь в состоянии алкогольного опьянения, совершили акт вандализма, разрушив объект исторического наследия.

Шурыгин опешил. Историческое наследие? Что за бред?

– Какое еще наследие? – спросил он.

– Церковь, – ответил участковый. – Та самая, что вы разобрали на кирпичи. Учитель утверждает, что это был памятник архитектуры, построенный еще в XVII веке. И что вы, желая добыть стройматериал, уничтожили его.

Шурыгин вспомнил церковь. Старая, полуразрушенная, никому не нужная. Он хотел кирпича для нового коровника, а там оказалось "литье" – кирпич такой, что никуда не годится. И вот теперь – памятник архитектуры?

– Да это же просто развалины! – возмутился Шурыгин. – Никому она не нужна была!

– Учитель так не считает, – участковый пожал плечами. – Он написал в район, в область, даже в Москву. И вот, пришло указание – разобраться.

Через неделю Шурыгина вызвали в суд. Он сидел на скамье подсудимых, слушая, как учитель, с горящими глазами, рассказывал о варварском акте, о разрушении культурного достояния, о том, как такие люди, как Шурыгин, не ценят историю и традиции.

Шурыгин слушал и не верил своим ушам. Он, крепкий мужик, который всю жизнь работал, строил, пахал, теперь сидит здесь, как какой-то преступник, из-за старой церкви.

Когда судья объявил приговор – штраф и общественные работы по восстановлению "исторического объекта" – Шурыгин почувствовал, как в нем что-то надломилось. Он вышел из зала суда, опустив голову.

Дома его ждали жена Кланька и мать. Он ожидал сочувствия, поддержки, но вместо этого увидел в их глазах что-то другое.

– Ну что, – сказала Кланька, – допрыгался?

– А ты чего хотел? – добавила мать. – Всегда ты был такой, непутевый.

Шурыгин посмотрел на них. В их словах не было ни злости, ни упрека. Только какая-то фатальная обреченность, принятие неизбежного. Будто они всегда знали, что рано или поздно он до чего-то такого докатится.

Он молча прошел в комнату, сел на кровать. Впервые в жизни Шурыгин почувствовал себя не крепким мужиком, а каким-то жалким, ничтожным человеком. Он, который всегда был хозяином своей жизни, теперь оказался в ловушке, пойманный в сети чужих представлений о "наследии" и "культуре". И самое страшное – его близкие приняли это как должное. "А ты чего хотел?" – эти слова эхом отдавались в его голове, и он не знал, что на них ответить.

В тот вечер, когда он, выпив самогона, поехал к другу в соседний колхоз, он пел во весь голос, заглушая внутреннюю боль: "Плевать я хотел на ваше осуждение! Плевать на ваши законы, на ваши памятники, на ваши бумажки! Я – Шурыгин, я – мужик, я строю, я живу! А вы… вы только болтаете!" – пел он, и в его голосе звучала не бравада, а отчаяние.

Но теперь, сидя в своей избе, он не мог петь. Слова застревали в горле. Он смотрел на свои мозолистые руки, на руки, которые строили дома, копали землю, поднимали тяжести. Эти руки теперь казались ему бесполезными. Что они могли построить против бумаг и судов?

Кланька принесла ему кружку самогона. Он взял ее, но не пил. Смотрел на мутную жидкость, на свое отражение в ней. И видел там не крепкого мужика, а человека, которого сломали. Не физически, нет. Его тело было целым, хоть и болело после аварии. Но сломали его душу.

"А ты чего хотел?" – снова прозвучало в голове. Он хотел жить. Хотел строить. Хотел, чтобы его труд ценили. Хотел, чтобы его понимали. А получил суд, штраф и общественные работы. И осуждение от тех, кого любил.

Он поднял глаза на мать. Она сидела у окна, вязала. Лицо ее было спокойным, но в глазах читалась усталость. Усталость от жизни, от его выходок, от всего.

"Мам, – тихо сказал Шурыгин, – я ведь не хотел ничего плохого. Просто… кирпич нужен был."

Мать не подняла глаз. "Знаю, Шура, знаю. Ты всегда так. С размаху."

Он отвернулся. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким. Не просто одиноким, а покинутым. Его, крепкого мужика, оставили одного против мира, который вдруг решил, что он – не тот, кем он себя считал.

Он встал, подошел к окну. Ночь была темной, без звезд. Казалось, само небо отвернулось от него. Он вспомнил, как раньше, в такие ночи, он любил смотреть на звезды, чувствуя себя частью чего-то большого и вечного. Теперь и это чувство ушло.

Он вышел на крыльцо. Воздух был прохладным. Он глубоко вдохнул. И вдруг, сквозь туманную пелену отчаяния, пробилось что-то другое. Не бравада, не злость. А какая-то тихая, упрямая сила.

"А ты чего хотел?" – прошептал он. И в этом шепоте уже не было вопроса. Было утверждение. Утверждение того, что он – это он. И пусть мир его не понимает, пусть его судят, пусть его близкие говорят "А ты чего хотел?". Он все равно останется Шурыгиным. Крепким мужиком. Может, не таким, каким его хотели видеть другие. Но своим.

Он посмотрел на темный силуэт церкви вдалеке. Она стояла там, полуразрушенная, молчаливая. И Шурыгин понял, что эта церковь – не просто памятник. Это – часть его жизни. Часть его истории. И пусть он ее разобрал, пусть его за это наказали. Он все равно будет помнить. И, может быть, когда-нибудь… когда-нибудь он найдет способ исправить. Не для суда, не для учителя, а для себя.

Он вернулся в избу. Кланька смотрела на него.

"Ты чего?" – спросила она.

Шурыгин улыбнулся. Улыбка была слабой, но искренней.

"Ничего, Кланька. Просто… подумал."

Он взял кружку самогона и выпил. Крепкая жидкость обожгла горло, но в этот раз это было не отчаяние. Это было начало. Начало чего-то нового. Чего-то, что он сам, Шурыгин, построит. И пусть это будет не церковь, и не коровник. Это будет что-то другое. Что-то свое. И никто не сможет ему сказать: "А ты чего хотел?". Потому что он сам будет знать.

Современная версия пьесы «Тартюф»

Действующие лица:

Оргон — успешный бизнесмен, глава семьи, доверчив и склонен идеализировать людей.

Эльмира — его жена, умная и проницательная женщина.

Дамис — сын Оргона, импульсивный и прямолинейный.

Марианна — дочь Оргона, мягкая и застенчивая.

Клеант — брат Эльмиры, рассудительный и честный человек.

Тартюф — молодой харизматичный мошенник, притворяется глубоко верующим и добродетельным.

Дорина — горничная в доме Оргона, остроумная и наблюдательная.

Мадам Пернель — мать Оргона, убеждена в святости Тартюфа.

Действие I

Сцена: гостиная в загородном доме Оргона. Уютный интерьер в современном стиле. На стене — несколько картин, на полках — награды и дипломы.

Мадам Пернель. Оргон, я в последний раз тебе говорю: Тартюф — это дар свыше. Он единственный, кто может направить твою семью на путь истинный.

Оргон. Мама, я и так всё делаю для него. Он живёт у нас, я даю ему деньги, прислушиваюсь к его советам…

Дорина (тихо, Эльмире). Да он скоро весь дом себе заберёт, этот «святой».

Эльмира. Дорина, тише. Но ты права, что‑то тут не так.

Мадам Пернель. Ты, Эльмира, слишком легкомысленна. Тебе бы только в соцсетях сидеть да на встречи ходить. А Тартюф — он о душе думает.

Оргон. Мама права. Тартюф — образец добродетели. Вчера он отказался от нового костюма, сказал, что скромность важнее.

Дамис. Да он просто ждёт, пока ты ему новый купишь!

Оргон. Молчи, неблагодарный! Тартюф учит нас смирению.

Марианна. Папа, но я не хочу выходить за него замуж…

Оргон. Это для твоего же блага. Он обеспечит тебе достойную жизнь.

Клеант. Оргон, может, стоит присмотреться к нему получше? Слишком уж он идеален.

Оргон. Вы все просто завидуете его чистоте!

(Входит Тартюф. Одет скромно, но аккуратно. Улыбается всем, но взгляд холодный.)