Анастасия Калько – Платиновая книга фанфиков (страница 6)

На следующий день Маруся встала раньше матери. Принесла воды, развела огонь в печи, начала складывать выстиранное бельё. Мать удивлённо подняла брови:

— Дочка, ты что это?

— Мам, — тихо сказала Маруся, — я теперь буду тебе помогать. И знаешь что? Давай в воскресенье пойдём гулять к реке. Я хочу посмотреть на закат. Говорят, он здесь красивый.

Мать улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. А Маруся вдруг почувствовала, что мир вокруг стал ярче, будто кто‑то стёр с него серую пелену. Теперь она знала: красота — она рядом. Нужно только захотеть её увидеть.

Отец Маруси, Иван, в то утро, как обычно, собрался «по делам» — то есть за водкой. Он хмуро накинул куртку, бросил жене короткое: «Я скоро», — и вышел за калитку. В голове крутились привычные мысли: «Всё одно и то же… Работа тяжёлая, денег мало, дома — стирка да хлопоты…»

Он уже почти дошёл до лавки, когда что‑то заставило его обернуться. Через улицу, к дому, шла Маруся с Лизой. Дочь смеялась — впервые за долгое время Иван видел её такой светлой. Потом он посмотрел на окно: там, склонившись над корытом с бельём, стояла жена. Иван замер.

Он вдруг увидел всё будто со стороны: усталую спину жены, красные от воды руки, её потускневшие волосы, выбившиеся из‑под платка. А рядом — их дочь, которая могла бы помогать, но вместо этого только жалуется да мечтает улететь подальше. И он сам — тот, кто вместо того, чтобы поддержать семью, идёт за бутылкой.

Иван медленно развернулся и пошёл обратно. Ноги сами привели его к калитке. Он постоял немного, глядя, как жена выжимает мокрое полотенце, как тяжело опускаются её плечи после каждого движения. Затем решительно вошёл во двор.

— Марья, — хрипло сказал он, — дай мне… дай мне тоже что‑нибудь сделать.

Жена подняла глаза — в них мелькнуло удивление, а потом что‑то тёплое, почти забытое.

— Ну… — она огляделась, — вон, воды бы принести. Да и дрова надо подколоть, скоро вечер, печь топить.

Иван кивнул. Он взял ведра и пошёл к колодцу. Движения поначалу были неловкими, непривычными, но с каждым шагом на душе становилось легче. Когда он вернулся и поставил ведра у крыльца, из дома выбежала Маруся.

— Папа? — удивлённо спросила она. — Ты что, домой вернулся?

— Вернулся, — просто ответил Иван. — И больше не уйду. Пора нам всем вместе взяться за дело. Ты ведь уже большая, Маруся. Помогай матери. А я буду рядом.

Маруся молча кивнула. В её глазах больше не было тоски — только робкая надежда. Она посмотрела на отца, потом на мать, которая вытерла руки о фартук и улыбнулась. Впервые за долгое время в их доме повисло не тяжёлое молчание, а тихая, тёплая тишина — тишина семьи, которая наконец‑то начала собираться воедино.

С тех пор многое изменилось. Иван больше не ходил за водкой — вместо этого он чинил забор, колол дрова, помогал жене с тяжёлой работой. Маруся, глядя на отца, стала ещё старательнее помогать матери. А по вечерам вся семья собиралась за столом, пила чай с сушками и просто разговаривала — о том, что видели за день, о соседях, о закате над Окой, который теперь казался Марусе самым красивым на свете.

Гуси, крылья и чужое небо

День в Тарусе начинался с крика петухов и гогота гусей. Для кого-то это был звук просыпающейся, уютной провинции, но для Маруси он был скрежетом ржавых петель на дверях ее личной тюрьмы. Она лежала на скрипучей кровати, зарывшись лицом в подушку, и ненавидела этот звук, этот город, эту жизнь.

Ее мать, тетка Паша, уже с рассвета стояла у корыта во дворе. Пар поднимался от горячей воды, смешиваясь с утренней прохладой. Руки ее, красные и сморщенные, без устали терли, выжимали, полоскали чужое белье. Целый день стирает прачка… А отец? Отец, как всегда, «пошел за водкой». Эта фраза давно уже не означала короткую отлучку в магазин. Она означала долгое, туманное отсутствие, из которого он возвращался с мутными глазами и злой тоской.

На крыльце, свернувшись калачиком, сидела их собачка Жучка, дворняга с клочковатой шерстью и смешной, похожей на бороду прядкой под нижней челюстью. Она таращила свои умные, печальные глазенки, провожая взглядом и мать у корыта, и редких прохожих. Жучка была единственным существом в доме, которое, казалось, понимало все без слов.

Маруся наконец встала. В окно она видела все то, что опротивело ей до тошноты: пыльную дорогу, соседские заборы и вездесущих, наглых птиц. Петухи да гуси. Сколько ходит их в Тарусе, Господи Иисусе! Они были символом ее унылого, замкнутого мирка.

Ей было пятнадцать, и она чувствовала себя бесконечно старой и уставшей. Учителя в школе говорили о великих людях, живших здесь. О Цветаевой, что смотрела на эту же Оку. О Паустовском, что описывал эти самые рассветы. Маруся слушала и не слышала. Какая ей разница до их стихов и рассказов, если ее собственная жизнь – сплошная серая проза? Она не видела ни духовной красоты, ни исторического наследия. Она видела лишь обшарпанные дома, пьяного отца и вечно мокрые руки матери.

Помогать матери она не хотела. Ей казалось унизительным стоять у этого корыта, вдыхать запах щелока и чужого пота. Она хотела другого. Чего? Сама не знала. Хотела улететь. «Вот бы мне такие перья да такие крылья!» – шептала она, глядя на жирного гусака, важно шествовавшего по двору. Улететь, броситься в ковыль, исчезнуть, только чтобы не видеть, не слышать этого галдящего, бессмысленного мира.

В тот день тоска была особенно острой. Маруся, хлопнув дверью, побрела к реке. Там, на высоком берегу, она увидела свою одноклассницу, Лену.

Лена была… странной. Нескладная, в вечно растянутом свитере, с двумя тонкими косичками и огромными, серьезными глазами за стеклами очков. В классе ее дразнили «Чучелом» – за нелепую внешность и за то, что она никогда не отвечала на насмешки злобой. Она просто смотрела на обидчиков своим ясным, пронзительным взглядом, и те почему-то смущались и отступали.

Сейчас Лена сидела на траве, а рядом с ней стоял этюдник. Она рисовала. Маруся подошла ближе, готовая съязвить что-нибудь про «художницу». Но слова застряли в горле. На холсте была их Таруса. Та же самая, что и за окном Марусиного дома, но… другая. Река под кистью Лены не просто текла – она дышала, отражая высокое, трепетное небо. Старые домики на склоне не выглядели обшарпанными – они словно прижимались друг к другу, храня вековые тайны. И даже гуси, которых Лена набросала на переднем плане, не казались наглыми и глупыми. Они были частью этого живого, гармоничного мира.

Лена так увлеклась, что не сразу заметила Марусю. Когда же она подняла голову, в ее больших глазах не было ни удивления, ни настороженности. Она просто улыбнулась, чуть смущенно, словно ее застали за чем-то очень личным.

— Привет, — сказала она тихо. — Смотри, какой сегодня свет. Как будто небо промыли.

Маруся хмыкнула, но уже не так ядовито, как собиралась. Она уставилась на холст.

— И что ты в них нашла? — кивнула она на нарисованных гусей. — Орут с утра до ночи, гадят везде. Мерзкие птицы.

— Почему мерзкие? — Лена склонила голову набок, серьезно разглядывая Марусю, будто та была не менее интересным объектом для изучения, чем пейзаж. — Они важные. Рим спасли, знаешь? И они очень верные. Если у гусыни забрать гусенка, она будет кричать так, будто у нее сердце рвется.

Маруся фыркнула.

— Мне-то что до их сердца. У меня свое рвется.

Она не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались сами, горькие и колючие. Она ждала насмешки или неловкого молчания. Но Лена посмотрела на нее с таким глубоким, недетским сочувствием, что Марусе стало не по себе.

— Я знаю, — просто сказала Лена. — Я вижу твою маму каждый день у корыта. У нее очень усталые руки. Но сильные.

Она снова повернулась к этюднику и сделала несколько легких мазков, добавляя блики на воду.

— Мой дедушка умер в прошлом году, — продолжила она так же ровно, будто говорила о погоде. — Он был художником. Он говорил, что красота — это не то, что ты видишь, а то, как ты смотришь. Можно смотреть на лужу и видеть только грязь. А можно увидеть в ней отражение целого неба.

Маруся молчала. Слова Лены, простые и тихие, били точнее самых злых упреков. Она, Маруся, всю жизнь смотрела в лужу. И видела только грязь: пьянство отца, материнскую каторгу, бесконечный гогот гусей. А эта «Чучело», над которой все смеялись, умудрялась разглядеть в той же самой луже небо.

— У меня отец пьет, — вдруг сказала Лена, не отрывая взгляда от холста. — Иногда приходит домой и… ну, ты понимаешь. А мама работает на двух работах. Я после школы бегу домой, чтобы ужин приготовить и убраться. А потом рисую. Дедушка говорил, что это спасает. Когда ты создаешь что-то красивое, ты будто латаешь дыры в мире. И в себе тоже.

Внутри Маруси что-то оборвалось. Она всегда считала себя самой несчастной в Тарусе. Ее страдания казались ей уникальными, огромными, дающими ей право на ненависть и бездействие. А оказалось, что рядом, за соседней партой, сидит девочка, чья жизнь ничуть не легче. Но эта девочка не проклинала свою судьбу. Она брала кисти и рисовала небо в луже. Она готовила ужин для уставшей матери. Она «латала дыры».

А что делала Маруся? Только ныла и мечтала о гусиных крыльях, чтобы улететь. Улететь от матери, которой нужна была помощь. От дома, который разваливался без мужской руки. От всего, что требовало не побега, а силы.