Анастасия Калько – Платиновая книга фанфиков (страница 3)

— Ты думаешь, она выберет тебя? — голос Волан-де-Морта прозвучал резко, как удар хлыста. — Она принадлежит мне. И чтобы ты это понял… — он усмехнулся, — я докажу тебе своё превосходство.

Он сбросил плащ, оставшись в облегающем водолазном костюме, и, не дожидаясь ответа, прыгнул в ледяную воду.

Музыкант замер, потом вскочил на ноги. Беллатриса, стоявшая неподалёку, ахнула:

— Он же замёрзнет!

— Или утонет, — тихо добавил парень, но в глазах у него вспыхнул вызов.

Не раздумывая, он стянул куртку, бросил гитару на пирс и бросился следом.

Волан-де-Морт плыл мощно и уверенно, рассекая волны, будто морской хищник. Он явно рассчитывал на эффект: показать, что он сильнее, выносливее, что он — хозяин положения. Но музыкант не отставал. Он двигался легко, почти играючи, словно вода была его родной стихией.

Они плыли вдоль берега, огибая скалы, пока Волан-де-Морт вдруг не почувствовал, как холод сковывает мышцы. Он обернулся — соперник был совсем рядом, улыбался и махал рукой.

— Довольно! — прошипел Волан-де-Морт и развернулся к берегу.

Когда они выбрались на сушу, музыкант, дрожа от холода, рассмеялся:

— Ну что, милорд, кто тут главный?

Беллатриса подбежала к ним, накинула на плечи парня свою шаль:

— Вы оба сумасшедшие! Но… — она посмотрела на музыканта, — ты был великолепен.

Волан-де-Морт промолчал. Его план провалился — вместо демонстрации силы он лишь показал, что соперник ему не уступает.

***

Позже, когда солнце начало клониться к закату, Беллатриса и музыкант бродили по набережной.

— Давай сфотографируемся, — предложила Беллатриса, доставая из сумки старый полароид. — На память.

Они встали у перил, с которых открывался вид на море. Фотограф, местный старик с хитрыми глазами, щёлкнул затвором.

— А теперь… — Беллатриса порылась в кармане и достала крошечную фотографию, на которой была запечатлена она сама — смеющаяся, с развевающимися волосами. — Прикрепи её сюда.

Она протянула снимок музыканту. Тот, улыбнувшись, продел нитку сквозь маленькое отверстие в уголке фото и повесил его на ухо, как серьгу.

— Идеально, — засмеялась Беллатриса. — Теперь ты точно не забудешь меня.

Они направились к канатной дороге. Кабинка, выкрашенная в ярко‑красный цвет, медленно поднималась над городом. Внизу остались серые улицы, старые дома с облупившейся штукатуркой и море, которое теперь казалось не таким уж и мрачным.

Беллатриса прижалась к плечу музыканта.

— Знаешь, — прошептала она, — мне кажется, я впервые чувствую себя свободной.

Он обнял её за плечи, и они молча смотрели, как город остаётся позади, а впереди — только синее небо и ветер, который, казалось, шептал: «Перемен требуют наши сердца…»

… Беллатриса стояла, словно окаменев. Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжёлым и колючим — каждый вдох давался с трудом. Она смотрела на безжизненное тело Музыканта, и мир вокруг терял краски: море из свинцового превращалось в пепельно‑серое, небо над головой — в сплошную серую пелену.

В груди разрасталась пустота — не просто горе, а ощущение, будто из неё вырвали что‑то жизненно важное. Она вспомнила его улыбку — ту самую, когда он повесил на ухо серьгу с её фотографией. Вспомнила, как он смеялся, когда они поднимались на канатной дороге, как ветер трепал его волосы… И теперь этого смеха больше не будет. Никогда.

Беллатриса медленно подняла взгляд на Волан‑де‑Морта. Он стоял прямо, с привычным ледяным спокойствием, чуть приподняв подбородок, будто только что совершил нечто само собой разумеющееся. В его глазах не было ни раскаяния, ни тени сомнения — лишь холодная уверенность в собственной правоте.

Ошеломление накрыло её волной. Она знала, что Милорд жесток, но никогда не представляла, что эта жестокость может быть такой… бессмысленной. Что он способен убить просто так — чтобы доказать своё превосходство, чтобы стереть с лица земли того, кто посмел бросить ему вызов.

Внутри неё боролись противоречивые чувства:

Шок — она всё ещё не могла до конца осознать, что произошло. Мозг отказывался принимать реальность.

Боль — острая, разрывающая, от которой хотелось согнуться пополам и закричать.

Гнев — тихий, но жгучий, поднимающийся откуда‑то из глубины души. Не на Музыканта — на того, кто отнял его.

Вина — странная, иррациональная мысль: «Может, если бы я что‑то сказала, если бы остановила его…»

Отчуждение — вдруг она отчётливо поняла, что больше не узнаёт того, кто стоял перед ней. Человек, которого она когда‑то считала своим покровителем, наставником, почти семьёй, вдруг предстал перед ней как совершенно чужой, пугающий незнакомец.

Она сделала шаг назад. Волан‑де‑Морт заметил это движение и слегка нахмурился:

— Ты что, оплакиваешь этого мальчишку? — его голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Он был ничтожеством.

Беллатриса не ответила. Слова застряли в горле. Вместо этого она почувствовала, как внутри что‑то окончательно надломилось. То, что когда‑то привязывало её к Милорду, рухнуло в одно мгновение.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ноги сами несли её вдоль набережной, мимо знакомых мест, где ещё недавно они смеялись и мечтали. Ветер трепал её волосы, но она не замечала холода. В голове билась единственная мысль: «Всё изменилось. Теперь всё будет по‑другому».

Где‑то в глубине души она понимала, что этот день разделил её жизнь на «до» и «после». И в «после» не было места тому страху и слепой преданности, которые когда‑то управляли ею. Оставались только боль, память о Музыканте — и странное, пока ещё робкое ощущение свободы, смешанное с горечью утраты.

Асса. Темная Симфония.

Ялта дышала зноем, пропитанным запахом соленого моря и цветущих роз. Но в этом солнечном мареве витала иная, более зловещая энергия. Сам Лорд Волан-де-Морт, облаченный в строгий, но от этого не менее угрожающий черный костюм, прибыл на берег. Его цель была не просто в том, чтобы насладиться южным колоритом, а в том, чтобы продемонстрировать свое абсолютное превосходство. И его соперником был не какой-то там могущественный маг, а простой ялтинский паренек, чья музыка, казалось, проникала в самые темные уголки души, и чья дерзость бросала вызов самому порядку.

Волан-де-Морт, с его змеиным взглядом, скользил по набережной, словно хищник, выслеживающий добычу. Он знал о парне, о его песнях, о его влиянии на местную молодежь. И он решил, что лучший способ показать свою власть – это унизить его там, где тот чувствовал себя наиболее уверенно: на просторах стихии.

"Мой Лорд, он сделает это иначе," – прошептала Беллатриса, ее глаза горели нездоровым блеском, когда она наблюдала за своим Лордом. – "Он покажет, что даже сама природа склоняется перед ним."

И действительно, Волан-де-Морт не стал просто бросаться в воду. Он подошел к краю пирса, где волны лениво лизали бетон. Он не стал снимать одежду, не стал готовиться. Вместо этого, он поднял руку, и воздух вокруг него словно сгустился. Волны, которые еще секунду назад были спокойны, взметнулись вверх, образуя гигантскую, пульсирующую стену воды. Волан-де-Морт, не моргнув глазом, шагнул вперед, и вода расступилась перед ним, образуя сухой коридор. Он шел по дну моря, словно по земле, а вокруг него, в глубине, мелькали тени неведомых существ, подчиняясь его воле. Он не плыл, он шествовал, демонстрируя, что даже морская пучина – лишь еще одна из его игрушек. Паренек, наблюдавший за этим с берега, почувствовал, как холод пробежал по его спине. Это было не просто превосходство, это было абсолютное господство.

Но не только Волан-де-Морт был в центре внимания. Беллатриса, всегда жаждущая внимания и власти, нашла себе новое развлечение. Она встретила молодого парня, чьи глаза горели тем же огнем бунтарства, что и у певца, но в нем было что-то более податливое, более восприимчивое к ее темной магии. Он был фотографом, одержимым желанием запечатлеть истинную сущность Ялты, ее скрытую, порочную красоту.

"Ты хочешь увидеть настоящую Ялту, мальчик?" – прошипела Беллатриса, ее пальцы, украшенные кольцами с темными камнями, коснулись его щеки. – "Я покажу тебе ее. И ты запечатлеешь ее так, как никто другой."

Они бродили по городу, и Беллатриса, словно опытный кукловод, направляла его. Она позировала ему на фоне обшарпанных стен, на фоне кричащих вывесок, на фоне закатного неба, окрашенного в кровавые тона. Он снимал ее, очарованный ее дикой, необузданной красотой, ее безумной энергией.

И вот, в один из моментов, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, Беллатриса остановилась у старой, облупившейся стены, увитой диким виноградом. Она повернулась к парню, ее глаза блестели в сумерках. "Сними меня, мальчик," – прошептала она, и в ее голосе звучала не только просьба, но и приказ. Он поднял камеру, и она приняла позу, полную вызова и соблазна. Щелчок затвора. Еще один. И еще.

Затем, с неожиданной для нее нежностью, Беллатриса взяла одну из фотографий, только что проявленную в его портативной лаборатории, и, проделав в ней небольшое отверстие, ловко продела сквозь него тонкую серебряную цепочку. Она подошла к парню, который все еще был погружен в свои снимки, и, наклонившись, повесила серьгу с ее изображением ему на ухо. "Теперь ты всегда будешь помнить, кто показал тебе истинную красоту," – прошептала она, ее дыхание опалило его кожу. Он вздрогнул, но не отстранился. В его глазах читалось странное сочетание страха и восхищения.