– Уна… Давай я приеду. Или ты… я могу забрать тебя к себе. Просто побуду рядом эту ночь. А завтра выйдет солнце и прогонит все кошмары.
Я легла на прохладный песок. В ночной тишине звук голоса Элая успокаивал, казалось, это говорил ветер.
– Знаешь, когда я впервые его увидела – Солнце – я подумала, что оно искусственное, что этому миру из-за его несовершенства нужен дополнительный источник для подсветки неба. Ведь у меня дома идеальное небо сияло само по себе… Почти все здесь, каким бы громадным оно ни было, казалось мне поначалу смешным и ненастоящим.
Элай молчал. И, глядя на единственный уцелевший среди сплотившихся туч островок чистого неба, я продолжила:
– А звезды… он рассказывал мне о них легенды и на прощание дал наказ – найти созвездия, под которым родился… и я нашла. Но за столько дней, знаешь, карта неба имеет свойство меняться, и над островом, где я впервые ощутила масштаб и красоту этого мира, тоже…
Молчание. Почему он все еще был со мной?
– Дома ночного неба в здешнем его понимании нет, – я засмеялась, – никто не знает, но мой дом прячется от всех под переливающимися невероятными красками облаками. Каждый вечер они сбегаются, чтобы скрыть его жителей от посторонних. А теперь и от меня…
Макушки деревьев за прудом бесшумно вспыхнули и сразу погасли.
– Значит, ты что-то помнишь о доме? О семье, родителях, братьях или сестрах?
– Помню место, возникшее из ниоткуда, и людей свободных от здешних пороков, ведь когда-то им было дарована вечность, а потому, представь мое удивление, когда я оказалась снаружи? Я помню всех. Или думаю, что помню.
– Уна…
Так называл меня только Он, и я оставила себе это имя.
– Я не хочу, чтобы это прозвучало грубо, но то, что ты описала – так люди, и я в том числе, помним мир своего детства: большим, пусть он был и мал, сказочным, полным волшебства. А управляли им мудрые взрослые. Так может и не важно, кем ты была первую, не слишком осознанную треть своей жизни?
– Однажды один не глупый человек сказал мне: не нужно искать себя – придумай! – и я закрыла глаза.
Он купил одну из моих работ. И затем еще три.
– А это – художник, чью картину вы только что приобрели, – куратор выставки оглянулась на подаваемые ей ассистентом знаки, – простите, мне срочно нужно отойти.
Улыбаясь немного хищно, мужчина протянул мне руку и почти уже произнес «Нас не представили…», когда я его опередила:
– Пожалуйста, не нужно… – снимая перчатку, я разглядывала его загорелую кожу, – мы можем быть просто автором и тем, кому понравились его работы.
– Поклонником, – яркими, четко очерченными губами, он прикоснулся к моей руке. Ночью лунный свет, льющийся из огромных окон его спальни, отражался блеском в Его глазах.
– Думаю, я начинаю улавливать моменты, когда ты выпадаешь из этой реальности.
Я снова посмотрела вверх, но брешь затянулась, и на горящую кожу моего лица упало несколько капель холодной воды.
– Прости, прости еще раз. Сейчас… помнишь… знаешь таких старых кукол, они еще стонали «мама», когда их переворачивали?
– У моей племянницы есть такая.
– Автоматически открывающиеся глаза и стеклянный взгляд, устремленный в одну точку – они безумно пугали меня в приюте. Депрессивные, за что-то проклятые, обреченные не спать. А теперь я сама будто стала одной из них.
Гладь пруда зазвенела под слабым дождем, но то была увертюра к чему-то большему, еще зарождавшемуся.
– Вчера племянница попросила нарисовать ей принцессу. Черная водолазка, классические брюки – совершенно не претенциозная вышла принцесса, несовременная и пытающаяся не выделяться из толпы, но с короной, малышка настаивала. Думаю, лучше всего получились глаза, вот их она дорисовывала сама по моему описанию. Вышло похоже.
– Почти на всех лицах, когда выводишь их на бумаге, можно найти следы пороков их владельцев. Хотя, возможно, мне только так кажется. О чем ты говоришь с другими девушками?
– Ты думаешь, есть заготовки?
– Нет, я лишь пытаюсь от чего-то оттолкнуться.
– Мне нравиться именно наш разговор.
– Просто… помоги мне почувствовать себя нормальной.
Моя одежда промокла насквозь, и от ее тяжести, под давлением потоков воды я медленно тонула в песке, попутно лишаясь веса и здравого смысла.
– Если бы наш разговор был легче, я бы хотел… – но, вместо того, чтобы закончить мысль, Элай глубоко вздохнул, будто перед прыжком в воду, и задумчиво произнес, – по какой-то причине у нас все пошло не так. Обычно есть время для флирта, для оценки человека, для игры. Подобные игры шаблонны, но от того не менее приятны. У нас же с тобой нет равновесия – ты знаешь о моей симпатии, я же – только о том, что все по той же неизвестной мне причине ты все еще не положила трубку.
Он остановился, я отсчитывала циклы дыхания и слушала, как мелодия дождя перерождается в сплошной белый шум.
– Думаю, мне знакома одна из таких игр, – казалось, вода наполняет меня через глаза, и я сомкнула веки, – но, думаю, ее принцип несколько отличался от описанного тобою. Я всегда выигрывала… Возможно, он просто поддавался.
– Ты ни во что не веришь?
В сумерках его комнаты мы стояли напротив высокого антикварного зеркала, в котором отражались в полный рост.
– Нет, – руки моего безымянного любовника скользили по моей обнаженной коже.
– Почему?
Правила игры были просты: будто сказки на ночь, требовалось всего лишь слушать его рассказы и суждения, мне не нужно было даже соглашаться или спорить. В эти часы мой взгляд был полон восхищения и, возможно, он принимал это за любовь, ведь главная роль отводилась зеркалу – в нем я могла увидеть рядом с собой того, кто никогда меня так не касался.
– Если боги существуют и наши молитвы достигают их ушей, то это означает полное отсутствие свободы воли, как у нас, так и у них. Если же кто-то, от скуки ли или разочарования, создал нас и пропал, то зачем тратить время на пустую веру? Религия – ограничение, это поняли еще в древности.
Но все-таки я его слушала и часто размышляла над сказанным им. В моей прошлой жизни существовало множество богов, но я не знаю, насколько в них верили те, кому эти боги принадлежали.
– Так может, мы лишь паразиты на божественном теле?
– А разве вши поклоняются человеку?
– Значит, никаких правил, никаких ограничений?
– В юности я соблазнял девушек, рассказывая им серьезные, как мне казалось, теории, – он продолжал говорить, не прекращая исследования моего тела, – например, о том, что ограничения нужны, но их суть должна претерпеть изменения в более гуманную сторону. Допустим, за преступления человеку можно предоставить выбор: сесть в тюрьму или быть сосланным на территорию, где не действуют никакие законы, где нет помощи извне, нет связи с внешним миром, технологий, правил. Есть просто место, с такими же свободными людьми, как и ты. И, быть может, кто-то и сам захотел бы туда уйти.
– А если бы они в итоге начали представлять угрозу для тех, кто остался в цивилизации?
– Для этого потребовалась бы самоорганизация, построение системы – чем бы тогда они отличались от тех, кто их же сослал? А горстка сброда не представляет угрозы. Мысль проста: если один человек убивает и другой делает то же в ответ – это не должно вызывать удивления у первого. Но подобное наказание должно быть соизмеримо преступлению. И даже у совершивших тяжкое преступление должен остаться выбор: тюрьма или опасность свободы.
– И они верили, что ты это придумал сам? – за этот лукавый блеск в его глазах я была готова отдать все прочие дни моей бессмысленной жизни, – не думаю, что ты в это верил. А сейчас? Чем ты прельщаешь женщин сейчас?
– Обычно достаточным аргументом является признак наличия денег. К тому же, я неплох собой. Но все еще остается загадкой, что именно из этого привлекло тебя? – он остановился и, как часто делал раньше, слишком пристально, слишком серьезно посмотрел в глаза моему отражению. Я не успела научиться не терять самообладания в такие моменты.
– Твоя свобода и органичность пребывания в этом мире, – я была честна перед ним, пусть этот набор никогда бы не стал решающим в моем выборе объекта любовного интереса, – я завидую таким людям, как ты. Быть может, потому что до сих пор в нем себя не нашла.
– Не нужно себя искать, просто придумай!
И вновь я была близка к победе. Когда один из игроков начинал увлекаться разговором больше, чем соперником, побежденный оказывался поверженным на спину, задавленный ласками победителя. Но я не удержалась еще от одного вопроса:
– А ты? Ты сам живешь по этому принципу?
– Мне не нужно. Я принял правила этого мира, и они мне подходят. Они дают силу управлять теми, кто их не понимает. И дело не в примитивном стремлении к богатству или власти, а именно в том, что без противоречий я могу быть снаружи тем, кем являюсь внутри. Почему ты улыбаешься?
Вывернувшись из рук мужчины, отвлеченного на терявший всякий смысл разговор, я повалила его на кровать и укусила за плечо.
– Все, я понял, ты победила. Снова…
Тот вечер был необычен, я запомнила его по сладкому аромату меда и цветов, что преследовал меня всюду и догнал даже здесь. Свернувшись у груди безымянного любовника, уставшая, я всегда засыпала очень быстро, но он решил продолжить оставленный было диалог.
– Наверное, я глупец, ведь я так люблю в тебе то, что ты живешь в своем собственном мире, не отвлекаясь на происходящее вокруг, и вместе с тем, именно твою отрешенность я хочу исправить. Изменить, хотя бы по отношению ко мне.
