Анастасия Иванова – Noli me tangere. Неопубликованная часть истории карьера (страница 10)
– Этот человек, он все еще присутствует в твоей жизни? – голос Элая звучал тихо, усиливающийся дождь заглушал его. Казалось, разомкнув веки, я обнаружу себя внутри лампового телевизора, который забыли выключить по окончании программы передач. Вода затекала через нос, проникала сквозь сомкнутые губы, и чтобы ответить, мне потребовалось приложить усилие:
– Он умер.
В тот день, когда я в очередной раз покидала его дом, уже в дверях, по одежде, по его взгляду на часы и блику солнечного света на лице, я вспомнила – именно эта картина была последним кадром в нашем знакомстве. Мы не попрощались. Вечером того же дня мне позвонила куратор выставки, на которой мы познакомились. Его водитель заснул. Всего на несколько секунд, но этого было достаточно.
Следующая ночь прошла без снов, а, перестав их видеть, я больше не могла оставлять писем на столе моего настоящего дома – меня изгнали повторно.
– Уна, у вас ливень, я слышу. Иди домой.
– Он очень теплый. Элай… – вместо того, чтобы смыть с меня запах бессонных ночей, дождь усилил его до зловония выброшенного на берег утопленника.
Еще недавно ровная гладь пруда исказилась под натиском вонзающихся в нее водных стрел, дрожа, будто от боли.
– Уна, послушай…
– Все нормально, Элай, просто сейчас я – не лучший собеседник. Может быть, выпьем кофе, как только я поправлюсь? – соврав и не дождавшись ответа, я положила трубку.
В темноте вода обретала свободу
Прозрачная и уязвимая днем, к ночи она уставала притворяться. Вязкость, запах, плотность – с уходом солнечного света она обретала возможность меняться.
С трудом сняв прилипшую к телу одежду, я намочила пальцы – песок обманывал, вода была ледяной. Едва сделав два шага вперед, я перестала видеть свои ступни, а, погрузившись до бедер, потеряла чувствительность ног. Как и тогда, увидев море впервые.
Не умея плавать, я пришла ночью на пляж. В историях, что ты мне рассказывал в детстве, море всегда было стихией своенравной и гордой, но никогда оно не несло в себе угрозы. На мое счастье, соленая ледяная волна, накрывшая меня с головой, отбросила мое даже не пытавшееся бороться тело обратно на берег. Спустя три года я вернулась и поняла, что ты имел в виду: там, где небо, утопая в едва измеримой дали, переставало быть бескрайним, в полмили от земли, раскинув руки, не дыша, я наконец-то почувствовала твою близость, а свобода, охватившая меня так же отчетливо, как и течение, что сулило унести в открытое море, обещала путь простой и короткий. Лишь внезапно зажженный маяк, что заглушил мелодию, манившую из непроглядной тьмы, вернул меня обратно в реальность. Не прояви я в тот миг малодушие, не поверь в знаки, что призывали вернуться на берег, но открыв глаза шире, отпустив дыхание, возможно тогда – тогда бы я смогла провалиться сквозь непрерывно меняющийся барьер и оказаться дома. Как же наивна я была! А ведь подсказки – вот же, они кричали прямо подо мной! Танцовщицы клялись, что попали в Убежище, когда, достигнув предела отчаяния, увидели льющийся из почти высохшего колодца свет, а, прыгнув в него, в следующий миг очутились на воле. В месте, что стало им впоследствии домом.
Вода обожгла мои плечи. Я закрыла глаза и нырнула вглубь пруда.
Переполненный желудок, нервы, бьющие тревогу, сведенные судорогой мышцы – я не знала, сколько могло пройти времени с момента погружения, с момента, когда, открыв глаза, я не увидела ровным счетом ничего, но почувствовала… или мне показалось?
Одежда, берег – все справа, пятьдесят мучительных гребков и я выползла на мокрый песок. Откашлявшись, я попыталась извлечь из себя мерзкую жижу, но ничего не получилось, она застыла в животе куском грязного льда. Мозг не спешил возвращать парализованные холодом функции; вряд ли в том, что я выбралась, была его заслуга.
Дождь почти прошел, редкие теплые капли согревали кожу. Не дожидаясь, пока дыхание придет в норму, я пыталась непослушными руками вернуть мокрую одежду на липкое тело. Глупая затея. Отбросив носки и майку, посчитав успехом втиснуть ноги в джинсы, я надела ботинки на голые ступни, застегнула куртку под горло и, не оглядываясь, побежала домой.
– Какая же я дура! Никто бы мне не помог!
Меня спас животный инстинкт.
Там, в пруду время застыло, оно почти засосало меня вглубь, на самое дно, где не нашлось и капли света – прошли секунды или минуты, когда выдавленные из скованной холодом головы мысли обрели форму: итогом моего безумного порыва, фантазий, сказок, желаний и стольких лет поиска стало… ничто!
– Глупая дура… вас… их не существует, не существовало… – несколько веток подряд скользнули по моим щекам.
Спотыкаясь, пренебрегая асфальтом, я шла короткой дорогой сквозь парк. Дождь утих, как и боль в голове.
– Они правы, нужно выбросить все изображения, покончить с памятью, начать придумывать себя заново… – яркий свет привлек мое внимание, в двух шагах от дома горела вывеска круглосуточного магазина.
Я не стала придавать внимания реакции продавца:
– Виски, – судорожно ища в карманах деньги, попросила я.
– Подешевле? – его взгляд упал на ручей, что тянулся от самой двери и до лужицы у моих ботинок.
– Ирландский. Пожалуйста.
Протянув смятые, но сухие купюры, я посмотрела на часы – секундная стрелка не двигалась. Не помню, чтобы я их снимала, заходя в пруд. Когда бабушка дала мне их в дорогу, они не ходили. Отремонтировали их только через три тысячи дней после побега, с моего первого гонорара. В момент, когда мне вручили громко тикающие часы, я посмотрела на утекающее в моих руках время и впервые осознала разницу: в убежище время не ускользало от жителей, каждое утро оно возвращалось к ним обратно. И потому, вместо веков и лет они считали дни – дни пребывания в карьере, что констатировали опыт, новое начало. Тогда как здесь, снаружи, годы служили людям отметками, напоминавшими им о краткосрочности их путешествия. Возможно, и мне теперь нужно начать свой собственный отчет оставшихся мне лет и перестать считать дни до возвращения домой.
Эти часы, зачем они были нужны бабушке? Из какой жизни она их принесла?
– Что случилось, милая?
– Уже ничего.
Открыв дверь с пятой попытки, я наконец-то была дома. В коридоре, одновременно избавляясь от приросшей к коже одежды и пытаясь открутить пробку на бутылке, я порезала палец. Как будто бы глубоко, но в тусклом свете, исходившем от окна, крови не обнаружилось, видимо, она просто застыла в венах или мое сердце окаменело. Сделав большой глоток янтарного напитка, я почти потеряла равновесие – новая жизнь, новые привычки. Сползая на пол, я задела включатель и комнату озарили цветные огни восточных ламп – как и картины, их нужно будет выбросить, избавиться ото всех воспоминаний, сувениров и глупых манер. На полу валялись эскизы, я сделала второй глоток и поднялась закрыть окно.
– Давно нужно было тебя выкинуть, – канделябр, обнаруженный в шкафу рядом с завернутыми холстами, был подарен преподавателем на один из выдуманных дней моего рождения, точную дату которого я так и не смогла вычислить, – «он тебе подходит»… Какая безвкусица для человека, который…, для… как же его звали?..
Бестолковая вещь отлетела к входной двери.
– Сжечь вас к воронам! – с трудом выволочив из глубин шкафа сверток с картинами, я затащила их на кровать.
– И уехать. Начать придумывать себя заново. Слышишь?!
Я ли это или алкоголь? Не важно! Впервые за столько дней я почувствовала порыв к действию. Третий глоток и все картины были расставлены по периметру комнаты. Схватив было последнюю, я ударилась ногой об угол кровати и упала на колени, но боль не пришла. С полотна у окна на меня нагло смотрели глаза танцовщиц.
– Всегда веселы и насмешливы, помните ли вы как учили меня танцевать? В театре, да, на каменных ступенях, с вечными, негаснущими папиросами. И пока позировали скульптору… А он… он переводил в камень, ловил мгновения грации ваших тел, пока я рядилась в пестрые одежды, звенящие украшения, коих всегда было на каждой из вас с избытком, – нарисованная одежда под моими пальцами была шероховатой, а смуглые лица – теплыми и гладкими.
– Самые удивительные глаза, что мне встречались, – их разрез убегал вверх, в то время как линия рта стремилась вниз, создавая невозможно притягательную, вызывающую красоту, – ароматные волосы и яркие белые зубы. И самая красивая грудь. Я нашла ваше племя по песням, по тем легендам, что вы рассказывали мне, нашла в историях этого мира упоминания об участниках тех событий, что вынудили вас искать спасения в колодце… Но, хватит!
Я оглянулась в поисках виски:
– За вас и за тебя, мой прекрасный воин, мне предлагали… мне хватило бы тех денег на полгода жизни в стране, где тебя еще помнят. И где не знают, что у тебя есть прижизненный портрет, – салютовав мужчине в камзоле, пристально вглядывающемуся в свое отражение на лезвии меча, я сделала очередной глоток. Что-то прогнулось внутри, дышать стало легче, мужчина с портрета – сейчас бы он считался еще юношей – бросил на меня короткий взгляд. Государь сказочной, как мне казалось ребенком, страны. Теперь я знала, что она существует, но не знала, действительно ли ты был ее царем.