Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 18)

Он протягивает руку через стол, и я вкладываю свою ладонь в его. Тёплую. Надёжную.

— Знаешь, — говорю тихо, — я тут подумала…

— О чём?

Смотрю на него и не верю, что когда-то могла сомневаться. Что могла бояться. Что могла убегать.

— О том, что реанимация прошла даже слишком успешно.

Матвей смеётся. Тем самым смехом, от которого у меня до сих пор подкашиваются колени.

— Это плохо?

— Это… — я замолкаю, подбирая слова. А потом просто кладу его ладонь себе на живот. — Это значит, что больше не надо реанимировать нашу любовь. Она жива и дала своё продолжение.

Матвей замирает. В буквальном смысле — перестаёт дышать, перестаёт моргать, превращается в статую. Я вижу, как в его серебристых глазах происходит что-то грандиозное — осознание, шок, неверие, а потом…

— Катя… — выдыхает он хрипло. — Ты серьёзно?

Киваю. И чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Но теперь это другие слёзы. Счастливые.

— Восемь недель. Я только вчера узнала. Хотела сказать вечером, но… — обвожу рукой стол, цветы, торт. — Ты меня опередил со своим романтиком.

Берёт моё лицо в ладони — осторожно, бережно, будто я сделана из тончайшего фарфора.

— Кошка… — голос его срывается. Впервые в жизни я вижу, чтобы у Матвея Мурзикова срывался голос. — Ты… мы… боже…

— Мурзик, ты чего? — смеюсь сквозь слёзы.

Он вдруг опускается на колени и прижимается лбом к моему животу. Замирает. Я чувствую, как вздрагивают его плечи.

— Матвей? — тихо зову я. — Ты плачешь?

— Нет, — доносится глухое. — У меня просто… аллергия на пионы.

Я глажу его по светлым волосам, запускаю пальцы, чувствуя, как внутри разливается бесконечное, всепоглощающее тепло.

— Дурак, — шепчу ласково. — Гортензии же не пахнут.

— Значит, аллергия на тебя, — его голос всё ещё хриплый, но в нём уже проскальзывают привычные нотки. Он поднимает голову, и я вижу — глаза действительно влажные. — Какая же ты у меня… невыносимая.

— Твоя, — поправляю я. — Невыносимая — твоя.

Матвей поднимается, садится рядом, притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — смесь больничного антисептика, дорогого парфюма и чего-то такого, глубинного, что есть только у него.

— Спасибо, — шепчет он куда-то в макушку.

— За что?

— За то, что не сдалась. За то, что дала шанс. За то, что… — он замолкает, подбирая слова. — За то, что поверила.

— Я в тебя всегда верила, Мурзик, — говорю тихо. — Даже когда не верила в себя.

Мы сидим так долго. Снег за окном всё падает и падает, укрывая город белым, чистым покрывалом. Свеча на торте давно погасла, кофе остыл, но это не важно.

К моему удивлению нас никто не беспокоит. Никто не заглядывает в эту комнату. Всё ушло на второй план.

Важно только то, что мы есть. Что у нас всё получилось. Что впереди — целая жизнь.

Нахожу его руку на своём животе. Переплетаю наши пальцы. Заставляю посмотреть на себя и тону в его серебристых глазах.

— Я люблю тебя, Мурзиков, — шепчу я.

— А я тебя, Кошкина, — отвечает он. — Всегда любил. И всегда буду.