Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 17)

— Справилась бы, — качает он головой. — Ты всегда была сильной. Просто забыла об этом.

Звонит мой телефон. Милана.

— Кать, я домой не приду, — выпаливает она с порога. — Я тут… ну…

Слышу какой-то шорох, а потом раздаётся мужской голос.

— Кошка, привет. — слышу голос Стёпы и от шока телефон выскальзывает из моих рук.

Матвей тут же его поднимает, включает громкую связь.

— Кошка, ты здесь?

— Шпара, ты что там забыл?

На том конце слышится тяжелый вздох.

— Мы вчера пересеклись в клубе… — Стёпа быстро добавляет, — случайно.

Матвей закатывает глаза показывая насколько верит в эту «случайность».

— Разговорились.

— В клубе? — не сдерживая смешка уточняю.

— Кать…

— Что, Шпара? Скажи уже как есть, ты решил замутить с моей сестрой.

— Да. Она мне нравится.

Тяжело вздыхаю. Сложно принять, что моя сестра выросла и у неё появилась личная жизнь. Не просто личная жизнь, но мужчина, который значительно старше её. Только и запретить Милане с кем-то встречаться я не могу. На личной шкуре, знаю, чем это заканчивается.

Да и надо признать, Стёпа не самый худший вариант.

— Стёп, обидешь её…

— Я тебе всё-таки начищу рожу, — заканчивает за меня

— Не обижу.

Мы прощаемся и я какое-то время сижу, хлопаю глазами и пытаюсь смириться с новой реальностью.

Матвей оказывается рядом. Обнимает.

— Кошка, она уже взрослая.

— Знаю…

— И с ней всё будет хорошо.

Киваю.

— Тогда хватит плакать. Твои слёзы меня убивают.

— Не могу, мне страшно… страшно поверить, что это не сон. Вдруг сейчас зазвонит будильник, и не будет тебя, не будет счастливой Милаши, и моего восстановление в учебе.

— Это всё правда, Кать.

И Мурзик меня целует.

Целует так, чтобы я поверила. Не сон.

Всё это не сон, а наша с ним реальность!

Эпилог

Два года спустя

Запах озона и антисептика смешивается в тот особенный коктейль, который я теперь узнаю из тысячи. Запах чистоты, надежды и напряжённой работы. Запах моей жизни.

Я стою у окна в ординаторской кардиореанимации и смотрю, как за стеклом крупными хлопьями валит снег. Питерская зима в этом году выдалась на редкость снежной — будто город решил компенсировать прошлые серые годы.

— Кошкина, ты здесь прячешься? — голос Матвея вырывает из задумчивости.

Улыбаюсь, не оборачиваясь. Я знаю этот тон. В нём смесь официальной строгости и чего-то такого, личного, что доступно только нам двоим.

— Любуюсь видом, Матвей Павлович.

Он подходит ближе. Встаёт у меня за спиной, почти касаясь грудью, но не прикасаясь. Мы на работе, здесь свои правила. Но его ладонь ложится на мою талию — коротко, ободряюще.

— Перерыв через десять минут, — тихо говорит он. — Жду в нашей комнате.

Наша комната. Та самая, где когда-то он кормил меня кашей, уговаривая поверить в возможность счастья. Сейчас это место стало нашим маленьким убежищем.

Он уходит, а я ещё минуту стою, глядя на снег. Два года. Всего два года прошло с того дня, как я впервые переступила порог этой клиники в синей униформе санитарки.

Два года, которые вместили в себя целую жизнь.

Я вспоминаю тот первый год. Учёбу, когда после смены я падала без сил, а потом садилась за учебники и зубрила до трёх ночи. Сессии, которые давались с боем, но приносили ни с чем не сравнимое чувство победы. Поддержку Матвея, который помогал разбирать темы до глубокой ночи, а потом забирал меня после экзаменов и вёз в ту самую маленькую кондитерскую, где мы впервые говорили по душам со Стёпой. Ирония судьбы.

Кстати, о Стёпе. С Миланой у них всё серьёзно. Настолько серьёзно, что месяц назад он сделал ей предложение. Прямо в той же кондитерской, представляете? Сестра светится так, что затмевает питерское солнце, когда оно изредка появляется. Я до сих пор учусь отпускать контроль и не звонить ей каждый час. Но глядя на то, как Стёпа смотрит на неё, я понимаю: за неё можно не бояться.

Год назад я сдала последний экзамен. Иван Платонович — спасибо ему огромное — сдержал слово. Сейчас я интерн в кардиологии. Делаю то, о чём мечтала всегда. Первое самостоятельное дежурство, первый пациент, который улыбнулся мне на выписке и сказал: «Спасибо, доктор». В тот день я плакала в машине Матвея полчаса, а он просто держал меня за руку и молчал. Потому что понимал: это слёзы не горя, а освобождения.

С Татьяной Матвеевной всё сложилось… неожиданно. После той сцены в комнате санитарок она исчезла на полгода. А потом Матвей просто поставил её перед фактом: «Мама, я люблю Катю. Ты можешь принять это и быть частью нашей жизни, или не принимать и потерять меня». Она выбрала первое. Не сразу, со скрипом, с холодной вежливостью на первых порах. Но полгода назад, когда я защищала диплом, я увидела её в последнем ряду. Она не подошла, но прислала огромный букет белых роз с запиской: «Для будущего врача». Матвей сказал, что это её способ извиниться. По-своему. Но я принимаю. Потому что научилась принимать мир таким, какой он есть, и выдыхать, когда больно.

Сейчас моя жизнь состоит из сотен маленьких радостей. Утренний кофе с Матвеем, когда мы пытаемся угадать, кто первый займёт ванную. Вечерние разговоры на кухне, иногда с камамбером и вином. Совместные дежурства, когда мы встречаемся в коридоре и обмениваемся взглядами, понятными только нам. Ссоры из-за того, что он опять забыл купить хлеб, и примирения, от которых до сих пор перехватывает дыхание.

Оглядываясь назад, я понимаю: та Катя, которая десять лет назад сбежала из Москвы, не могла и представить, что жизнь повернётся так. Но именно тот путь — с его болью, потерями, унижениями и страхом — привёл меня сюда. Сделал меня той, кто я есть.

Я больше не боюсь.

Не боюсь, что счастье отнимут. Не боюсь, что я недостаточно хороша. Не боюсь, что прошлое повторится.

Потому что теперь я знаю: какие бы штормы ни бушевали за окном, есть человек, который будет держать мою руку. Есть дело, которое меня вдохновляет. Есть я — настоящая, сильная, живая.

Через десять минут я иду в «нашу комнату».

Вхожу и не сдерживаю удивлённого вздоха. Здесь горит мягкий, приглушённый свет. На столе — две чашки с кофе, тарелка с фруктами и маленький торт, украшенный одной-единственной свечой. Но я смотрю не на это. Я смотрю на Матвея. Он стоит у окна, и в его руках — небольшой букет нежно-голубых гортензии.

— Гортензии? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Мурзик, ты издеваешься? Февраль на дворе. Где ты их взял?

— Это секретная информация, — улыбается он, подходя ближе. — Для служебного пользования.

Протягивает мне цветы, и я машинально их принимаю, всё ещё не понимая, к чему весь этот антураж. Два года вместе, и он никогда не устраивал таких сюрпризов просто так.

— Матвей, что происходит? — настораживаюсь я. — У меня сегодня никакого праздника. У тебя, кажется, тоже.

— А вот тут ты ошибаешься, Кошка, — он берёт меня за руку и усаживает за стол. — У нас сегодня праздник.

— Какой?

— Ровно два года назад одна очень упрямая девушка сказала мне, что я должен реанимировать нашу любовь. — Он садится напротив, и в его глазах — тот самый тёплый, родной свет, ради которого хочется жить. — И, кажется, у меня получилось.

— Кажется? — приподнимаю бровь, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке.

— Уверен, — поправляется он, и в его глазах пляшут знакомые бесенята. — Но на всякий случай готов повторять это каждый день. Всю оставшуюся жизнь.