Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 15)

Только и успеваю произнести, прежде чем его губы накрывают мои.

Целуемся как обезумевшие, пока не раздается тихое покашливание. Мы даже не заметили, как приехали на первый этаж. На нас смотрит с возмущением пожилая женщина с собачкой подмышкой.

— Извините, — говорю, краснея, когда пытаюсь протиснуться мимо неё.

— Вроде взрослые люди…

— А вы не завидуйте, — отвечает Матвей, подмигивая ей.

Мурзик снова находит мою руку, переплетает наши пальцы, тянет к выходу из подъезда, а потом к своей машине.

До клиники мы доезжаем быстро.

Мурзик идёт вместе со мной. Я уже даже не задаю вопросов. Мне просто хорошо, что он рядом.

— Надежда Петровна, — Матвей заглядывает в служебное помещение, привлекает к нам всеобщее внимание. Старшая медсестра чуть удивлённо приподнимает бровь. — Катюша, может, задержаться на полчасика? Срочно нужна мне.

— Да, конечно.

Матвей благодарна кивает ей.

— Кошка, иди переодевайся. Жду тебя здесь.

Киваю, закусив губу.

— Я быстро!

Я и правда забегаю в раздевалку и быстро переодеваюсь, через пару минут я снова в коридоре.

Матвей ждет там, где и обещал. Прислонившись плечом к стене, он что-то сосредоточенно читает в телефоне, но стоило мне выйти из раздевалки, как его внимание мгновенно переключается на меня. Скользит взглядом по синему костюму санитарки, по волосам, которые я кое-как стянула в пучок, и в его глазах загорается тот самый тёплый, собственнический огонёк, от которого у меня внутри всё переворачивается.

— Нравится форма? — пытаюсь съязвить, чтобы скрыть смущение.

— Мне нравишься ты, — парирует он без тени сомнения и отталкивается от стены. — Идём.

Он ведёт меня не в столовую для персонала, как я ожидала, а в другое крыло, туда, где располагаются кабинеты администрации и ординаторская старшего медперсонала.

— Матвей, ты куда меня тащишь? — я упираюсь, но он лишь крепче сжимает мою ладонь.

— Кормить. Не бойся, я никого не съем, — усмехается он, останавливаясь у неприметной двери в конце коридора. — Заходи.

Внутри оказывается небольшая, но уютная комната отдыха для врачей. Диван, пара кресел, стол и даже небольшая кофемашина. Но главное — на столе уже дымится тарелка с овсяной кашей, стоит стакан свежевыжатого сока и тарелка с фруктами.

— Откуда это? — удивлённо выдыхаю я.

— Заказал, — просто отвечает Матвей, усаживая меня за стол. — Ешь. Тебе нужен полноценный завтрак.

— Мурзик, ты серьёзно? У тебя нет других дел, кроме как следить за моим питанием?

Он садится напротив, и его лицо становится серьёзным.

— Кать, я десять лет не мог о тебе заботиться. Дай мне хотя бы попытаться навёрстывать упущенное.

Его слова заставляют меня замолчать. Я послушно беру ложку и начинаю есть. Каша оказывается идеальной — в самый раз, не слишком сладкая, не слишком пресная. Чувствую, как тепло разливается не только в желудке, но и в груди.

Матвей не сводит с меня глаз. Изучает каждое моё движение, будто пытается запомнить. Между нами повисает тишина, но она не тяготит — она уютная, своя.

— Кать, — вдруг говорит он, и в его голосе проскальзывают нотки, которых я раньше не слышала. Неуверенность? — У нас получится снова? Как думаешь, мы сможем забыть прошлое и просто быть вместе?

Еда вдруг теряет вкус. Мир меркнет. Я оказываюсь не готова к этому вопросу. мне просто было хорошо сейчас, в этом моменте, без оглядки на прошлое и попытки узнать будущие.

Но Матвей рушит этот момент своим вопросом. Поспешно вскакиваю с дивана, делаю пару шагов к двери.

— Я не знаю… Не знаю… — признаюсь честно, долго не решаюсь поднять взгляд на него, а когда поднимаю, то спрашиваю с вызовом: — а если нет? Если я захочу уйти. Забыть тебя?

Я не успеваю понять, как Матвей оказывается рядом, а я — в плотном кольце его рук. Когда только успел⁈

Все черты лица Матвея заострены. Желваки ходят туда-сюда.

Мурзик в бешенстве. Я это вижу по его взгляду.

— Нет, Кать, я тебе больше не дам уйти!

Мотаю головой, выбираюсь из захвата сильных мужских рук.

— Мурзиков, это ты у нас хирург-реаниматолог. Вот и реанимируй нашу любовь! Покажи, чего стоят твои слова на самом деле, а не пытайся просто удержать — не сможешь.

Я всё таки вырываюсь и убегаю.

Зачем⁈ Ну зачем он всё испортил никому ненужными вопросами⁈

Глава 21

Вылетаю из комнаты отдыха, не разбирая дороги. В глазах щиплет, в груди всё горит от собственных же слов. Сама же его и спровоцировала: «Реанимируй нашу любовь!» А он всего лишь спросил. Задал тот самый дурацкий вопрос, которого я боюсь больше всего на свете, потому что сама не знаю на него ответа.

«У нас получится снова?»

Шагаю по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Нужно успокоиться. Нужно взять себя в руки. На работе, в конце концов.

Сворачиваю в служебное крыло, туда, где находится комната отдыха для младшего персонала и наша раздевалка. Там тихо. Там я смогу посидеть пять минут, выпить воды и придумать хоть какое-то подобие плана, чтобы дожить до конца смены, не сталкиваясь больше с Матвеем.

Толкаю дверь.

И застываю на пороге.

Комната санитарок — маленькая, тесная, пропахшая дешёвым кофе и хлоркой. Но сейчас она кажется ещё меньше, потому что в самом центре, на кресле, восседает ОНА.

Татьяна Матвеевна Мурзакова.

Безупречный тёмно-синий костюм, седые волосы уложены в идеальную гладкую причёску, на губах — та самая, приторно-вежливая улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивается. В руках — дорогая сумка, которую она держит так, будто брезгует прикасаться к окружающей обстановке.

— Здравствуй, Катерина, — произносит она своим бархатным, до омерзения спокойным голосом. — Я же просила о встрече. Ты не захотела прийти. Пришлось приехать самой.

В первое мгновение меня парализует. Страх, старый, въевшийся в подкорку, сковывает горло ледяной рукой. Я снова вижу себя — двадцатичетырёхлетнюю, испуганную, стоящую в съёмной квартире и слушающую приговор.

А потом внутри что-то щёлкает.

Я больше не та девочка.

— Как вы сюда прошли? — мой голос звучит на удивление ровно. — Служебные помещения закрыты для посетителей.

Татьяна Матвеевна усмехается, поправляет рукав пиджака.

— О, Катерина, не смеши меня. Неужели ты думаешь, что для меня существуют какие-то преграды в этой клинике?

— Что вам нужно, Татьяна Матвеевна? — спрашиваю устало. — Если вы пришли позлорадствовать — поздравляю, вы справились. Если хотите припугнуть — не тратьте время зря.

Она приподнимает идеальную бровь.

— О? Ты изменилась. Смелее стала. Или это присутствие моего сына придаёт тебе смелости? — Она подходит ближе, и я чувствует запах её духов — тяжёлых, удавляющих. — Думаешь, если вы переспите пару раз, это что-то изменит? Матвей — мой сын. Он всегда будет моим сыном. А ты… ты просто эпизод. Неприятный, но поправимый.

Последние слова она произносит с такой уверенностью, что у меня внутри закипает злость. Чистая, светлая, освобождающая ярость.

— Знаете, — говорю я тихо, делаю шаг навстречу, — я десять лет боялась вас. Десять лет я вздрагивала при одном упоминании вашей фамилии. Десять лет я жила с мыслью, что вы сломали мне жизнь и в любой момент можете доломать.

Татьяна Матвеевна смотрит на меня с лёгким любопытством, будто на нашкодившего котёнка, который вдруг попытался зарычать.

— А сегодня я смотрю на вас и понимаю: вы просто жалкая, несчастная женщина. — Я улыбаюсь. Спокойно, даже ласково. — У вас есть всё: деньги, власть, влияние. Но у вас нет сына. Потому что настоящие чувства не покупаются за деньги и не удерживаются шантажом. Ну сослали вы меня десять лет назад, и что? Где ваш сын в итоге оказался? Женился на той, которую вы ему выбрали? Сохранили с ним тёплые отношения, или теперь только звонки по праздникам?