Анастасия Инжиевская – «КОД ДОСТУПА: 2007» (страница 2)

— Ты чего застыл? — в её голосе уже проскользнуло раздражение, привычное, бытовое, не имеющее никакого отношения к тому, что происходило у меня внутри.

— Я тебе какой раз говорю, не зависай с утра, у тебя сегодня линейка.

Она говорила как всегда. И именно это ломало сильнее всего. Потому что в её мире ничего не произошло. Ни потерь, ни лет, ни той пустоты, с которой я жил последние годы. Она была в точке, где всё ещё целое. А я — нет. Я сделал шаг. Потом ещё один. Каждое движение давалось странно тяжело, как будто тело не доверяло происходящему и требовало подтверждений, которые невозможно было получить заранее. Она смотрела на меня уже внимательнее, с той самой материнской настороженностью, которая появляется, когда поведение ребёнка вдруг выходит за рамки привычного.

— Игорь?..

Я протянул руку — медленно, почти осторожно — и в какой-то момент поймал себя на том, что боюсь дотронуться. Это было иррационально, но абсолютно реально. Страх не того, что её не окажется. А того, что она окажется. Что это не исчезнет. Что придётся жить с этим знанием дальше. Пальцы всё-таки коснулись её плеча. Ткань оказалась тёплой, чуть шероховатой, с тем самым ощущением застиранности, которое невозможно подделать. Под тканью — живое тепло тела, едва заметное движение, дыхание. Никакой иллюзии не могло выдержать такой проверки. И в этот момент что-то внутри окончательно сдвинулось. Не сломалось — именно сдвинулось, как если бы долго застрявший механизм вдруг пришёл в движение. Я притянул её к себе. Резче, чем собирался. Сильнее, чем нужно. Без всякой осторожности, которая ещё секунду назад казалась необходимой. Обнял. И в этом жесте не было ни подростковой неловкости, ни привычной ленивой близости, которая раньше казалась естественной. Это было что-то другое — почти отчаянное, лишённое контроля, с внутренней необходимостью удержать, зафиксировать, не дать исчезнуть. Она вздрогнула. Я почувствовал это сразу — по тому, как напряглось её тело, как на мгновение остановилось дыхание.

— Ты чего?..

Вопрос прозвучал уже не раздражённо. Растерянно. Я не ответил. Потому что любые слова в этот момент звучали бы фальшиво. Я просто стоял, уткнувшись лицом в её плечо, и вдыхал запах, который когда-то был фоном, а теперь обрушился целиком, со всеми слоями — лак, еда, чистое бельё, что-то едва уловимое, что невозможно назвать, но невозможно и перепутать. Запах дома. Запах времени, которое я прожил и потерял. Память накрыла не картинками — ощущениями. Вечера на кухне. Её голос из другой комнаты. Свет из окна, падающий на стол. Её привычка поправлять мне воротник, когда я спешил и раздражался. И то, что пришло потом. Слишком резко. Слишком поздно. Я сжал её сильнее. Почти до боли. Как будто пытался компенсировать все те моменты, когда не обнимал, не слушал, не замечал. Как будто у этого жеста была возможность что-то изменить задним числом.

— Мам — голос сорвался, и я не стал его контролировать. Она замерла. Руки легли мне на спину не сразу — сначала неуверенно, потом крепче, уже осознанно, как будто она приняла решение не разбираться сейчас, а просто ответить.

— Ты чего сегодня такой?.. — тише, почти шёпотом. И в этой интонации не было ни раздражения, ни шутки. Только тревога. Я понял, что ещё секунда — и я не удержусь. Что сейчас начнёт вылезать всё: и страх, и боль, и то, что я даже самому себе не проговаривал. Я резко отпустил её. Сделал шаг назад. Слишком быстро, чтобы это выглядело естественно.

— Всё нормально, — сказал я, не глядя ей в глаза. — Просто не выспался.

Фраза прозвучала чужой. Пустой. Но она кивнула. Потому что в её мире это было достаточно. Пока достаточно.

Я прошёл мимо неё на кухню, чувствуя, как спиной ловлю её взгляд — долгий, внимательный, уже не совсем спокойный. Он не отпускал. Я почти физически ощущал его между лопаток — как тонкую, едва заметную линию напряжения, которая тянулась за мной, пока я делал эти несколько шагов до стола, до табуретки, до той самой привычной точки, где раньше всё было простым и понятным. Кухня встретила меня не новизной — наоборот, пугающей точностью совпадения. Ничего не изменилось. Клеёнка с выцветшими цветами, в одном углу чуть приподнятая, потому что край давно отклеился. Табуретка, которая предательски покачивается, если сесть не под тем углом. Тарелка — та самая, с еле заметным сколом по краю, который я когда-то сам оставил и потом получил за это выговор. И еда. Сосиски, чуть лопнувшие, с выступившим соком. Горошек, аккуратно выложенный сбоку, как будто в этом была какая-то необходимость, как будто порядок на тарелке мог хоть как-то повлиять на порядок в жизни. Я сел медленно. Осторожно. Словно боялся, что если сделаю что-то резко — картинка дрогнет и развалится. Взял вилку. Пальцы всё ещё не до конца слушались, и это раздражало сильнее, чем должно было — потому что это было единственное, что хоть как-то связывало меня с привычной реальностью: тело должно подчиняться. Я наколол кусок сосиски и поднёс ко рту. И замер. Не из-за вкуса. Из-за памяти. Она не пришла — она накрыла. Вечера. Тот же стол. Тот же свет из окна, падающий под углом. Отец заходит с работы, тяжело опускаясь на стул. Мать ставит перед ним тарелку. Он что-то бурчит, включает телевизор, комментирует новости так, будто от этого что-то зависит. Я сидел здесь сотни раз. Ел эту же еду. Слушал те же голоса. И не запомнил ничего. Потому что считал, что это — навсегда. Я медленно откусил. Вкус оказался слишком настоящим. Не тем, к которому я привык за последние годы — обезличенным, стерильным, лишённым текстуры. Здесь было всё: соль, жир, тепло, даже лёгкая неидеальность, которая раньше раздражала, а теперь вдруг стала доказательством жизни. Я жевал медленно, почти сосредоточенно, как будто от этого зависело, удержится ли этот момент или рассыпется. И в этот момент щёлкнул замок. Звук был тихим. Обычным. Но внутри он отозвался так, будто кто-то резко натянул струну. Я замер. Не повернул голову. Сердце вдруг стало биться чаще, чем требовалось для простого движения. Шаги в прихожей. Тяжёлые. Уверенные. Я знал этот ритм. Слишком хорошо. И именно поэтому не спешил оборачиваться. В голове всплыла другая картина — не эта кухня, не этот свет, не этот момент. Платформа. Серая плитка. Слишком неподвижное тело. Люди вокруг, которые уже ничего не могут сделать, но продолжают стоять, потому что уходить неудобно. Чужие голоса. И ощущение, что ты опоздал. Навсегда . Не несколько минут, не несколько слов, на целую жизнь. Я сжал вилку сильнее. Металл неприятно впился в пальцы, возвращая в текущий момент. Дверь открылась.

— О, выпускник проснулся!

Голос. Тот самый. Густой, уверенный, с лёгкой насмешкой, за которой всегда пряталась требовательность. Я поднял голову. И на секунду всё перестало складываться. Потому что память и реальность не совпали. Память говорила: его нет. Реальность стояла в дверях. Отец вошёл, как обычно — быстро, без лишних движений, уже думая о следующем шаге. Куртка нараспашку, в руках папка, под мышкой чертежи. На ткани — пятна, которые не отстирывались годами и давно стали частью его образа. Он был живым. Не «как живой».А живым. С дыханием. С движением. С тем самым присутствием, которое невозможно воспроизвести или придумать. Я смотрел на него и не мог сразу соединить это с тем, что знал. Слишком сильное расхождение. Как будто две версии реальности наложились друг на друга и не хотели совпадать.

— Ну что, Игорёк, — он бросил папку на тумбочку, — прощаешься с детством сегодня?

Слова доходили с задержкой. Я слышал их, но смысл складывался не сразу. Я смотрел на его лицо — на морщины, которые только начинали намечаться, на кожу, ещё не тронутую тем, что будет потом, на глаза, в которых не было ни усталости, ни той тяжести, которую я запомнил в последние годы. Он был в точке, где всё ещё можно исправить. И от этого становилось почти невыносимо.

— Смотри мне, в МГТУ надо на бюджет проходить, — продолжал он, уже проходя дальше, не замечая, что я не отвожу от него взгляда.

— Инженер — это хлеб. На всю жизнь хватит.

Я слушал. И не слушал. Потому что за этими словами слышал другие — те, которые так и не были сказаны. Вопросы, которые я не задал. Разговоры, которые отложил «на потом».И это «потом» так и не наступило.

— Пап — слово вырвалось само. Он остановился. Повернулся ко мне. И посмотрел внимательнее. Не как обычно. Чуть дольше. Как будто уловил в голосе что-то, что не вписывалось в привычную картину. Я хотел сказать больше. Гораздо больше. Сказать про больницу. Про сердце. Про то, что нужно проверить. Про то, что есть время — сейчас есть. Но между мыслью и словами встала стена. Потому что любое конкретное знание требовало объяснения. А объяснить я не мог. Не сейчас. Не так.

— Я — я сделал вдох, стараясь выровнять голос. — Я поступлю.

Он хмыкнул. Но не отвернулся.

— И — я на секунду замолчал, подбирая слова, которые не разрушат всё сразу. — Я сделаю так, чтобы тебе не пришлось так вкалывать.

Тишина повисла буквально на мгновение. Но в этом мгновении что-то изменилось. Он посмотрел на меня чуть иначе. Не с привычной иронией. С интересом. Коротким, едва заметным — но настоящим. А потом рассмеялся. Громко. Как всегда.