Анастасия Градцева – Жених моей сестры (страница 32)

Из детства, когда мне удаляли гланды, я помню это странное ощущение замороженного горла. А теперь такое же чувство внутри меня, в самой сердцевине. Словно Нюта, уехав, забрала у меня способность испытывать хоть что-то.

И, может, оно и к лучшему.

Но, оказывается, что я не до конца обратился в камень, что это лишь скорлупа, под которой по-прежнему открытая рана, потому что одна мелочь выбивает меня из колеи. Совсем маленькая деталь. Новая картина, которую моя секретарша вешает на своем рабочем месте.

На этой картине распахнутое окно, ветер, раздувающий занавески, и кусочек небесно-голубого неба.

Я знаю это окно. Я знаю подпись художника в самом углу рисунка – буква «А» с резким коротким росчерком.

Как больно. Меня словно со всего размаха бьют под дых, и я замираю посреди приемной, тяжело хватая ртом воздух.

– Красиво, правда? – говорит секретарша, любуясь картиной и не замечая моей реакции. – И стоила совсем недорого. Девочка одна на авито продавала. Теперь жалею, что только одну картиночку взяла. Там ещё с парком была красивая…

В висках бешено долбит, из-за шума крови в ушах я не слышу её дальнейших слов.

Распродала свои картины, значит…

Интересно, что она сделала с моим портретом? Я очень просил отдать мне, продать или подарить, но Анюта смеялась и отказывалась. Говорила, что это её любимая работа и что она оставит её себе. Где теперь эта картина? Может, тоже у кого-то висит на стене? А может, валяется в мусорке. Вряд ли она её с собой повезла в Лондон, правда?

– Красиво, – сдержанно говорю я, хотя каждое слово раздирает горло до крови. – Займитесь работой, у вас еще письма не разобраны.

Я ухожу в кабинет и бездумно смотрю в стену. А потом поднимаю трубку и набираю внутренний номер отца.

– Я хочу с тобой поговорить. Ты занят?

– По работе?

– Нет.

– Ну заходи, – после небольшой паузы соглашается отец.

Я не знаю, о чем я буду с ним говорить. Я ничего не знаю, кроме того, что мне так больно, что я хочу вернуться в ту студию, найти это окно, встать на подоконник и выпрыгнуть вниз. И только то, что оно находится слишком низко от земли, меня останавливает.

Я захожу в кабинет отца и закрываю за собой дверь.

– Я надеюсь, Ярослав, у тебя серьезная причина отрывать меня от дел посреди рабочего дня, – сухо замечает отец.

– Серьезная.

– Я тебя слушаю.

– Я не хочу жениться.

Повисает пауза.

– Мне казалось, – недовольно поджав губы, сообщает отец, – что мой сын давно вышел из детсадовского возраста. Хочу кашу, не хочу кашу, хочу спать, не хочу спать. Что это за бред, Ярослав?

– Пап, – прошу я, пожалуй, впервые за много лет называя его так. Не отцом, а папой. Почти ласково. – Пожалуйста. Пойми меня. Я не могу. Серьёзно. Отпусти меня, пожалуйста. Я понимаю, что без брака не смогу претендовать на большой процент акций, но меня уже устроит что угодно. Можешь даже просто уволить меня, как всех менеджеров, с парашютом в виде полугодовой зарплаты. Но я правда не могу жениться.

– Слово «долг», Ярослав, тебе о чем-нибудь говорит? – спрашивает отец, вертя в ухоженных пальцах перьевую ручку. – Твоя фамилия Горчаков, ты не какой-нибудь сын слесаря или инженера. Ты – мой сын, и это налагает на тебя определённые обязательства. Ты рождён, чтобы управлять после меня этой корпорацией. И поэтому к тебе есть определённые требования. И одно из них, о котором, как я думал, мы уже договорились – это женитьба на старшей дочери Левинских. Ярослав, у тебя свадьба скоро, что ты вообще такое несёшь? Трахается она плохо? Ну так найди ту, которая трахается хорошо. Любовниц у тебя может быть сколько угодно. Почему я тебе должен элементарные вещи объяснять?

– Я все равно с ней потом разведусь, – говорю я бездумно, глядя в окно.

Почему из кабинета отца не видно неба?

– Не раньше, чем у меня появится внук, – отрезает отец.

– Стоп. Про это в договоре не было ни слова, – напрягаюсь я.

– А что, у нас уже есть какой-то подписанный договор? – отец криво ухмыляется. – На словах обговаривали, да, помню. А больше ничего не было. А учитывая твоё истерию и бред про развод, пожалуй, рано я собрался включать тебя в совет директоров. Вот как заделаешь пацана своей жене, тогда и поговорим.

Я сижу, глядя в глаза отцу. Они точно такого же синего цвета, как и мои, и в них светится самодовольство.

– Сделаешь глупость, вышвырну из бизнеса с голой жопой, – добавляет он равнодушно.

В голове звенящая пустота. И вся моя дальнейшая жизнь тоже пустота. Когда-то я не понимал фразу «нет будущего». Ну потому что как это: нет будущего? Пока ты жив, оно есть. А вот сейчас ясно ощущаю, что у меня нет будущего.

До тех пор, пока отец не умрёт, он не выпустит меня, он не даст мне финансовой свободы, потому что только ее ожидание меня и удерживает. Обещание солидного процента акций удержало меня в свое время от того, чтобы уехать учиться за границу. Удержало от общения с моими друзьями, от веселья в клубах и от дальних путешествий. Вся моя жизнь превратилась в длинный ряд цифр, в бесконечную работу, и, кажется, только с появлением Нюты я снова начал дышать.

Для того, чтобы потом перестать это делать.

Отец придумал отличный золотой крючок, на который я так глупо попался. Наверное, если бы я об этом догадался раньше, то смог бы от него избавиться с меньшими потерями. А когда рыба заглотила крючок до самого конца, то вытащить его можно, только разодрав ей все внутренности.

Я не понимаю, что теперь делать.

У меня скованы руки, у меня скованы ноги.

Я молча встаю и выхожу из кабинета отца. Но на пороге меня останавливает его невозмутимый вопрос:

– Во сколько завтра репетиция церемонии?

– В час дня, – мёртвым голосом отвечаю я.

– Отлично, – говорит отец, и я уверен, что он и без меня знал время. Но специально мне об этом напомнил, чтобы я не забывал о своем долге, чтобы я знал свое место, чтобы я не делал глупостей.

Я и не делаю.

Весь вечер я сижу в своей комнате и методично заливаю в себя виски. Российский номер Нюты уже недоступен. Во всех социальных сетях я у нее по-прежнему заблокирован.

У кого узнать её номер? У родителей? У сестры?

Смешно.

Я беру ещё одну бутылку, едва не разбивая зеркальную стенку мини-бара.

Засыпаю прямо так, на ковре, а на следующее утро не иду на работу.

К часу дня я приезжаю в роскошный зал музея, где принято проводить сказочно красивые и сказочно дорогие свадебные регистрации. Вокруг натёртые паркетные полы, золото и длинная винтовая лестница, по которой должна красиво спускаться невеста, подметая белым шлейфом укрытые красным ковром ступени. А вот в этой цветочной арке, которую сейчас имитирует проволочный каркас, мы обменяемся кольцами и скрепим наши клятвы поцелуем.

Свадебный распорядитель и две её помощницы носятся как угорелые, расставляя нас в нужном порядке.

– Вот этот папочка встанет справа, а вы встанете слева, да вот так. И возьмите жену обязательно за руку. Хорошо! Так, отлично, теперь все заняли свои места. Жених, пожалуйста, стойте здесь. Держите невесту за руку, смотрите ей в глаза и слушайте меня.

Звучит самая пафосная и отвратительная в мире речь, где что-то говорится об одиноких сердцах, о семейной гавани и о любовной лодке. Я неотрывно смотрю в ярко-голубые глаза Лёли, и меня тошнит. Может, от её приторных духов, а может, от вчерашнего виски.

Распорядитель заканчивает свою мерзкую речь и сладко улыбается:

– А теперь маленькая репетиция. Согласен ли ты, Ярослав, взять в жены прекрасную Елену?

Я отпускаю Лелину руку.

– Нет, – медленно говорю я и качаю головой. – Не согласен.

– Ярик, не смешно, блин, – шипит Леля и снова хватается за мою руку. – Можно как-то посерьезнее себя вести?

– Действительно, давайте без шуток, – строго сдвигает брови свадебная распорядительница. – Это для мальчишника оставьте, жених. Мы сейчас должны все хорошо отрепетировать.

– Это не шутка, – я снова сбрасываю Лелину руку. Голова ноет после вчерашней выпивки, но мысли у меня на удивление ясные. – Я передумал. Лель, прости.

– Ярослав… – в голосе отца звенит металл, а Левинские просто стоят и непонимающе хлопают глазами.

– В смысле ты передумал? – взвизгивает Леля. – Ты охренел что ли?

– Вот так дела, – пытается перевести все в шутливый тон распорядительница. – Я думала, нервные срывы только у невест бывают, но, оказывается, и у женихов тоже. Ничего-ничего, надо просто успокоиться, не нервничать и…

– Вышла нахрен отсюда, – рявкает на нее отец. – Быстро!

Она тут же подхватывает все свои листочки и в мгновение ока исчезает. Теперь мы стоим одни посреди всей этой музейной роскоши.