Анастасия Градцева – Жених моей сестры (страница 17)
– И вам!
Я иду к дверям студии и жду там, пока водитель не уедет. Яр тоже, видимо, ждет, потому что едва машина исчезает за поворотом, он тут же хлопает дверью своей тачки и идет ко мне широкими уверенными шагами. В руках у него кофе и пакет с логотипом французской кофейни, а на губах мягкая и такая непривычная для его жесткого лица улыбка. Даже синие глаза больше не напоминают лед, скорее ласковое теплое море, в которое хочется броситься с размаху.
– Привет, – смущенно говорю я.
– Привет. У тебя круги под глазами. Плохо спала?
– Рисовала полночи, – признаюсь я.
– Что? Опять меня? – ухмыляется Яр.
– Ну у тебя и самооценка, просто до небес, – смеюсь я. – Нет, я себя рисовала.
– Покажешь? – его лицо сразу же становится серьезнее.
– Работа дома осталась, но если тебе интересно… – я неуверенно прикусываю губу. – Я могу тебе потом сфотографировать и отправить…
– Отправляй, – твердо говорит Яр. – Мне интересно.
– Но там ничего особенного, просто набросок пастелью, – смущаюсь я.
Яр вздыхает.
– Анюта, прекращай себя принижать, ладно? А то ты так и на свое собеседование придешь и начнешь им рассказывать, какие у тебя картины ужасные и какая ты бездарность.
Я фыркаю, представляя себе это, и обещаю Яру:
– Ладно, я попробую.
Мы заходим внутрь, и я беру на ресепшен ключи. Девушка, которая там сидит, вчера была очень приветливой, а сегодня буквально швыряет мне ключ на стол и смотрит так недовольно. День у нее, что ли, не задался?
Впрочем, это не мое дело.
Мы с Яром поднимаемся в студию, открываем окна, чтобы проветрить, и я пью кофе с круассаном прямо сидя на подоконнике, чувствуя, как лицо овевает теплым майским ветром.
Яр стоит у меня за спиной, и я с трудом борюсь с желанием откинуться назад, прижавшись к его широкой твердой груди, и положить голову ему на плечо.
Вместо этого я оборачиваюсь и смотрю на него. Сегодня он, наверное, вообще не был на работе, потому что вместо привычного костюма на нем светлые брюки и трикотажное поло. Еще была куртка, но Яр снял ее и бросил на стол, так что теперь я могу беззастенчиво любоваться его крепкими рельефными руками.
– У тебя тут крошка, – низким, каким-то бархатистым голосом вдруг говорит он.
– Где? – я начинаю тереть рот, но Яр перехватывает мою руку и подушечкой большого пальца медленно обводит мои губы по контуру, больше лаская, чем смахивая крошки.
Если они там вообще, конечно, были.
– Все? – неожиданно хрипло спрашиваю я, глядя в потемневшие синие глаза.
– Нет.
Он меня целует. Твердые губы прижимаются к моим, язык уверенно, как к себе домой, проскальзывает в мой рот и так откровенно его вылизывает, что желание охватывает меня мгновенно. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь теснее, из моей груди вырывается слабый стон, а наш поцелуй становится еще жарче, еще требовательнее.
Я абсолютно теряю голову, ласкаясь к нему, а Яр вдруг подхватывает меня на руки и снимает с подоконника.
– Надо закрыть шторы, – низко шепчет он, ставя меня на середину комнаты. – Чтобы нас никто не заметил.
Но я уже пришла в себя и дальше поддаваться его обаянию не собираюсь.
– Так, Яр, – я решительно упираюсь ладонями ему в грудь. – Никаких закрытых штор! Мне надо писать. Я должна завершить набросок и начать работать с цветом. Раздевайся.
Он тяжело вздыхает.
– Звучит многообещающе.
– И не надейся, – фыркаю я, идя к мольберту и снимая ткань, которой я закрывала рисунок от пыли.
– Ну, надеяться мне никто не запретит, – хулигански ухмыляется он, расстегивает пару верхних пуговиц на своем поло, и стаскивает его одним движением. И у меня снова перехватывает дыхание, потому что его обнаженный торс – это какое-то чертово секретное оружие, честное слово. И моя реакция не укрывается от Яра, потому что он отправляет мне коварную усмешку и начинает расстегивать брюки.
– Прости, – тоном, лишенным всякого раскаяния, говорит он. – Я забыл взять шорты, так что буду в трусах. Это ведь не проблема, да?
Яр без всякого смущения отшвыривает в сторону брюки и выпрямляется, стоя передо мной, как античный бог. За исключением того, что боги не носили черные обтягивающие трусы Кельвин Кляйн. Во всяком случае, в мифах об этом ничего не было.
Я сглатываю, веду зачарованным взглядом по перекатам мышц, по скупым линиям его идеального тела, и во рту просто пересыхает от невыносимого желания коснуться его. Потрогать, погладить, облизать, укусить…
– Садись на стул, – вместо этого говоря я, стараясь делать вид, что не замечаю выпуклость под черным хлопком трусов. – Сколько у нас времени?
– До трех я весь твой, – тягуче обещает Яр и седлает стул. Господи, как это горячо выглядит…
– Тогда за работу, – бодро объявляю я и вооружаюсь карандашом.
Глава 13. Персиковый черный
Рисование помогает переключиться, и в какой-то момент я настолько увлекаюсь портретом, что пропускаю тот момент, когда модели надо давать перерыв.
– Анюта… – негромко зовет меня Яр. – Неловко тебя отвлекать, но у меня уже нога затекла.
– Ой, прости, – я бросаю взгляд на часы и понимаю, что он сидит неподвижно почти полтора часа. – Давай десять минут отдыха, ладно? А я как раз краски возьму, можно уже подмалевок делать.
– Что делать? – спрашивает Яр, с таким удовольствием потягиваясь и разминая затёкшие мышцы, что от него взгляд оторвать невозможно.
– Подмалевок, – объясняю я. – Это ну… типа такой эскиз, но в цвете. Грубая проработка цветовых пятен. Я ее сделаю акрилом, а потом поверх буду маслом писать уже детально.
– А почему акрилом? – с неподдельным интересом спрашивает Яр. – Я думал, ты все маслом делать собираешься.
– Это был бы идеальный вариант, но тогда подмалевок должен неделю сохнуть, не меньше. Иначе нижний слой потрескается. А у нас нет столько времени.
– Круто, что ты так во всем этом разбираешься, – улыбается мне Яр. – Для меня это все темный лес.
– Если хочешь, я могу объяснить тебе разницу между маслом и акрилом, – осторожно предлагаю я.
– Конечно, хочу. Рассказывай.
Неужели ему и правда интересно это слушать? Я так привыкла, что всем плевать на мое увлечение живописью и на мои рисунки, что стала воспринимать это как данность, и поэтому мне очень непривычно слышать эти любопытные вопросы. Но в то же время приятно.
Так приятно, что я старательно удерживаю себя от того, чтобы не вывалить на голову Яру всю имеющуюся у меня информацию о типах красок, холстах и живописных техниках. Стараюсь выбрать только самое важное, но все равно увлекаюсь и вдохновенно рассказываю Яру о том, какая марка масляных красок самая классная. Кто бы мог подумать, что так приятно рассказывать о том, что ты любишь, другому человеку. Важному для тебя человеку.
Перерыв пролетает мгновенно, и надо снова приниматься за работу. И вот тут возникает проблема.
– Ты не так сидел, – говорю я, когда взбодрившийся Яр приземляется на стул. Все еще ослепительно прекрасный в своей наготе, едва прикрытой трусами оттенка
– Так, – возражает он.
– Нет, не так. Свет под другим углом падал и ноги по-другому были раздвинуты.
– Я не помню, значит, – пожимает он плечами. – Поправь, как надо.
Поправь?!
То есть я сейчас должна подойти к нему и… потрогать его?
– Нюта?
– Д-да, – дрогнувшим голосом говорю я. – Сейчас. Конечно.
Каждый шаг, приближающий меня к Яру, кажется очень тяжелым, словно на ногах у меня гири. А во рту от волнения все пересыхает.
Я медленно подхожу к нему, кладу руки на его обнаженные, твердые как камень, бедра, и, вместо того, чтобы быстро придать им нужное положение, замираю, чувствуя тепло его тела. А потом, не удержавшись от соблазна, осторожно веду ладонями по обнаженной коже, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими касаниями.
Тонкий хлопок белья не скрывает реакцию Яра на меня. Это однозначная эрекция, которой он не стыдится. И это возбуждает и меня тоже, хоть я с этим и борюсь.