Анастасия Градцева – Жених моей сестры (страница 16)
Яр сияет, на красивых губах играет дразнящая улыбка.
– Догадывался. Но ты об этом ни разу не говорила, – он нежно целует меня в лоб, и даже этот невинный поцелуй заставляет меня вздрогнуть от желания. Как же я его хочу! Как же я с ним хочу! Всего!
Но мне могут достаться только вот такие, украденные у мира и у собственной совести кусочки времени. Да и на них я, если честно, не имею никакого права.
– А какой смысл говорить, – напряженно улыбаюсь я. – Это ведь все равно… временно…
Яр хмурится и только собирается что-то ответить, как я выворачиваюсь из его рук и иду готовить мольберт.
– Садись на стул, Яр, давай начнем работать, – прошу его спокойным, деловым тоном. – Через два часа уже приедет водитель, а я хочу хоть что-то успеть за сегодня. Черт, да где моя футболка?
– А это не она лежит?
– Точно! – я ныряю под стол, достаю оттуда свою футболку, но тут же расстроенно цокаю языком. – Она вся пыльная! Тут вообще убирается кто-то?
– Оставайся в моем свитере, – быстро предлагает Яр. – Если тебе удобно.
– Я испачкаю, – отказываюсь я. – Это хорошая дорогая вещь, а ни масло, ни акрил практически не отстирываются.
– Неважно. Рисуй. Мне… – он вдруг прерывисто вздыхает и снова смотрит тем жадным собственническим взглядом, от которого у меня подкашиваются колени. – Мне нравится видеть на тебе свои вещи.
– Л-ладно, – киваю я и подкатываю рукава свитера, чтобы они не мешались при работе.
А потом погружаюсь в рисование с натуры, которое с Яром превращается во что-то большее, чем работу. Становится чувственной пыткой и наслаждением одновременно, потому что он смотрит на меня, а я – на него. И электричество течет сквозь нас, заставляя воздух в студии искриться. Но мы справляемся с этим. Пока – справляемся.
Через полтора часа у Яра срабатывает таймер на телефоне.
– Еще полчаса, – возражаю я, глядя на часы на стене.
– Нет, – он встает и потягивается, разминая одеревеневшие от долгого сидения мышцы. – На сегодня все, Анюта. Ты устала, а еще надо тебя покормить. Я же не могу тебя отпустить домой голодную.
У меня больно ноет сердце, и я резче, чем стоило бы, говорю:
– Яр, ты, может, забыл, но я не твоя невеста! Не надо обо мне заботиться.
Его лицо становится жестким, в синих глазах появляется знакомый лед.
– Я сам решу, что мне надо, а что мне не надо делать, – тяжело говорит он. – Собирайся, Анюта. Пойдем на обед.
Глава 12. Песочный
Этой ночью мне не спится, и я рисую пастелью. Рисую первый в своей жизни автопортрет, который мне не хочется смять и выкинуть. Это девушка с моим лицом: у нее черные волосы, огромные серо-зеленые глаза, высокие скулы и длинный, слишком большой ей свитер
Кажется, эта работа войдет в мое портфолио. Я ее положу туда, даже если Георгий Исаевич будет против. Но мне почему-то думается, что против он не будет.
Я сплю буквально часа четыре, но с утра чувствую невероятную бодрость. Пора снова ехать в студию – продолжать работу с портретом Яра. Хорошо, что есть возможность легально выбираться из дома, потому что не представляю, как бы я рисовала Яра в своей комнате. Слишком опасно. А студия, в которой я могу провести хоть весь день – идеальный вариант.
Я очень боялась заводить с родителями разговор о том, что кроме денег на репетитора и материалы, мне нужны будут еще средства на оплату студии, но оказалось все проще, чем я думала. Стоило только сказать, что мне надо к собеседованию нарисовать несколько работ маслом, как папа тут же сказал: «Где угодно, но только не здесь». Он терпеть не может запах масляных красок и растворителя, у него сразу голова начинает болеть, а еще ему кажется, что эти токсичные пары плохо влияют на его рыбок. Так что студию он мне снял на месяц без всяких вопросов.
С водителем мы договорились на девять утра, поэтому в половину девятого я уже сижу за завтраком и быстро работаю ложкой в тарелке вкуснейшей и нежнейшей сливочной овсянки с фруктами. Все же наш повар волшебно готовит! Интересно, мне будет этого не хватать, когда я уеду в Лондон? И уеду ли я туда вообще?
Стараюсь не думать об этом. Только о хорошем, только о хорошем…
– Нюта, доброе утро! А ты рано, – вплывает в столовую мама.
– Доброе утро, мам. Да, мне в студию надо.
– Ты же вчера там была, – замечает она. – И опять надо ехать?
– Мне нужно работы к собеседованию сделать, – объясняю я, приятно удивленная тем, что мама интересуется моей жизнью. – Оно уже через полторы недели.
Я жду, что мама спросит про то, какие картины я туда рисую, спросит, волнуюсь ли я, готова ли, не нужна ли мне помощь…
Но вместо этого мама хмурится.
– Так, Нюта, а когда нам с тобой тогда ехать к швее, чтобы она сняла мерки для платья подружки невесты? Освободи завтрашнее утро хотя бы. Часов в одиннадцать к ней поедем, хорошо? И еще надо пробный макияж и прическу запланировать. Уже пора, правда? Специально напоминаю, а то знаю тебя: сама ты про это ни за что не подумаешь.
Настроение у меня портится так резко, что пробивает нижнюю границу и выходит в какой-то дикий минус.
– Хорошо, мам, – тускло говорю я. Подношу ко рту еще одну ложку овсянки и понимаю, что не смогу ее проглотить. Аппетит пропал напрочь. Отодвигаю тарелку и встаю из-за стола.
– Нюта, это вот ты так поела что ли? – возмущается мама. – А потом еще удивляешься, что худая такая.
– Я не хочу. Правда. Все, пойду, а то вдруг водитель уже приехал.
Мама неодобрительно качает головой, но привычно подставляет мне щеку для поцелуя. Я быстро касаюсь губами ее гладкой, вкусно пахнущей кремом щеки, и это такой знакомый с детства запах, что сердце вдруг сжимается, и в голове вспыхивают воспоминания о том, как я выплакивала все свои детские слезы в мамины колени, о том, как она защищала меня, маленькую, от нападок старшей сестры, о том, как вначале хвалила мои первые рисунки.
И это детское желание найти у мамы убежище внезапно накрывает меня с такой силой, что мне вдруг безумно хочется все ей рассказать, поделиться своей страшной тайной, спросить, что мне делать.
Мам, что мне делать, если я влюблена в Лелиного жениха? А он, кажется, влюблен в меня? Это ведь хуже, чем в тот раз, когда мы подрались с ней из-за розового плюшевого слона. Яр ведь не слон, мы не сможем с ним спать по очереди.
Хотя… именно это мы сейчас и делаем, разве нет?
Я уже чувствую, как из меня рвутся слова, но мама вдруг ловит меня за руку, смотрит на мои ногти и скорбно поджимает губы.
– И маникюр, Нюта, – строго говорит она. – Обязательно! Перед свадьбой сестры чтобы привела руки в порядок, потому что это полный кошмар. Поняла меня?
– Да, – киваю я.
Момент откровенности упущен, и слава богу – этой тайной лучше не делиться ни с кем.
Она только для нас двоих: для меня и Яра.
Как минимум до того времени, пока он не женится на Леле. А я буду стоять там, среди подружек невесты, с макияжем, маникюром, с дебильной торжественной прической, и смотреть на то, как он ее целует, как надевает ей кольцо на палец и отдает ей свою фамилию.
Елена Горчакова! А что, очень красиво звучит. С претензией.
Я скомканно прощаюсь с мамой и вылетаю из дома. К счастью, водитель уже здесь. Я никак не могу запомнить его имя, оно какое-то восточное, на Р, поэтому просто вежливо здороваюсь с ним и сажусь на заднее сиденье.
И тут вспыхивает экран телефона. Яр. Сердце екает так болезненно-сладко, что мне становится трудно дышать.
Переход от депрессии до абсолютного счастья происходит во мне буквально за мгновение.
Я улыбаюсь. Не могу не улыбаться. Глажу экран кончиками пальцев. Нам нельзя быть рядом, но во мне нет столько силы воли, чтобы держаться от Яра подальше или чтобы удерживать его от таких шагов. Тем более, что у меня есть оправдание в виде портрета, который надо закончить.
Когда водитель привозит меня к студии, я краем глаза замечаю ярко-синюю машину Яра на парковке, и сердце бьется в груди так радостно, что я с трудом удерживаюсь от улыбки.
– Вас когда забирать? – спрашивает водитель.
– В шесть, как вчера.
– Если вдруг надо раньше, вы звоните, не стесняйтесь, – на всякий случай говорит он. – Это же у меня рабочее время, оно оплачивается. Когда скажете, тогда и подъеду.
– Хорошо, – я с улыбкой киваю ему. – Но вряд ли я закончу раньше шести.
– Понял вас. Хорошего дня.