Анастасия Гайнаншина – Из музыки и тишины (страница 4)
И шум дороги тишину съедает.
Я с другом. Мы идём быстрей.
Я воздухом дышу, а друг хвостом виляет.
Он знает, что простора не бывает много,
Как не бывает доброты чуть-чуть.
Есть только этот вечер, нет другого,
И чтобы путь начать, достаточно шагнуть.
Ночь медленно на улицу спускает дрёму,
А на другом конце земли становится светлей.
И мы идём, и никого нет кроме,
Из сюра наших выросших теней.
#много_лет
Я не заметил, как стал прошлогодним декабрь,
я простоял у двери, но войти не посмел,
и даже фонарь – серый уличный канделябр —
вместе со мной на ветру цепенел.
Я уходил, как бродячий пёс подворотни,
знающий вкус непроглядной мглы,
я уходил в тихий вечер субботний,
потому что мне комнаты стали малы.
Я знал все приметы и все известные измерения,
меня помотало по домам и мирам,
я понял – обязательно есть решения,
но иногда принимать их не нам.
Есть много зим, которые я застану,
и много вёсен, в которых очнусь,
есть пара строчек, в которых, быть может,
останусь,
и много лет, в которые не вернусь…
#письма_к_пенелопе
Письма к тебе, моя Пенелопа, покаянные,
личные.
Я сочиняю, как сны, их ночами глухими,
черничными.
Боли мои фантомные будто бы сгинули,
сердце не мается, словно его из меня вынули.
Там, где должна быть душа, – бескрылая птица.
День по новой кольцует её, их у меня – вереница.
Тут недавно весна свалилась с облачного
парапета
и упала на город жёлтым цветком горицвета.
Я смотрел из окна на поступь её восхода
и вдруг понял: зима – это вовсе не время года.
Оказалось, зима, моя Пенелопа, живёт внутри
и бескрылою птицей бьётся в тёмной груди.
И её ледники не знают ни смен, ни срока,
Значит, ждать перемен нет никакого прока.
Мои письма к тебе не читаны, порваны
и сожжены.
Я зимую, моя Пенелопа.
Я зимую в самый разгар весны.
#почти_колыбельная
Новолуние. Ночь немая и пустоглазая.
От бессонницы мается улица долговязая,
и глазами жёлтыми неморгающих окон
наблюдает, как город прячется в кокон.
Я окукливаюсь и обретаю покой.
Липнут сны цветные прозрачной смолой.
И тогда я летаю, оставив усталое тело,
погружаясь в неведомое всецело.
Всё отжившее следом уходит за мглой.
горизонт надо мной пролегает чертой,
тонким шрамом от кесарева сечения,
заживающим после солнцерождения.
Засыпай. 
