Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 40)
Сентябрь
В городе Тая обрела осень.
Каждый день приносила она свои глаза-корзины полными золота, солнечных зайчиков, сухих листьев, нежных млечных отражений в лужах, стальных бликов в автомобильных зеркалах.
Боясь все это рассыпать, расплескать, осторожно опускала она веки перед сном. Ничего не потерять, не упустить. Паутинный узор прожилок ярко-желтого листа, просвеченного фонарем насквозь. Поздний закатный свет, теплый, розоватый на лице Люси, стоящей на виадуке, у парапета, на ее волосах.
Вся эта хрупкая красота, вдумываясь в которую, чуть не плачешь от пронзительной восхищенной грусти.
– Ты не жалеешь о том, что вы расстались?
– Я жалею обо всей этой истории. Мне кажется, было бы лучше, если бы мы вообще не мутили с Захаром. Я чувствую себя такой виноватой…
– Ты ни при чем. Это я провоцировала тебя. Прости.
– Я при чем. Я завидовала тебе. Я так страшно завидовала, когда увидела тебя на крыльце в том белом платье. Меня аж прожгло, какая ты была красивая. Неземная! А потом я застала тебя у ручья…
– Не надо.
Тая подняла руку, будто хотела защититься от слов, что могли последовать за произнесенными.
– Я должна закончить. Я ничего не рассказывала Захару. Но я попросила его кое о чем. Я хотела тебя спасти, понимаешь. Это был хороший посыл. Я боялась за тебя. Но вместе с хорошим посылом… Вместе с ним во мне жило скверное, позорное помышление. Я хотела, чтобы ты растолстела! И я попросила Захара поговорить с тобой наедине. Я хотела, чтобы он внушил тебе, что раньше у тебя была более привлекательная фигура. Это было во благо. Но не до конца во благо, понимаешь. Я хотела, чтобы ты перестала… тошнить. Но сильнее я хотела, чтобы… Прости меня!
Тая обняла подругу.
Запахи стирального порошка, шампуня, пудры свились в уютный клубок, пушистый облачный шарик, прокатившийся по Таиному лицу.
Мюонное нейтрино, должно быть, в этот миг в своем вечном бесцельном полете задело их сердца. Одно, второе.
Нежность.
Тая чувствовала: она вполне может простить Люсю, а заодно с нею – себя.
Благодаря ей – себя.
– Смотри, – Люся осторожно высвободилась из объятий и движением головы указала подруге на тающий персиковый край заката. – Видишь облако рядом с самолетной полосой? Гляди… Оно так похоже на сердце! А самолет… Смотри-смотри скорее! Он сейчас пронзит его, как стрела!
Декабрь
– Бесцветная ты какая-то. Неудачный день?
По средам и пятницам Ольге приходится ждать автобус в компании коллеги. Уход за цветами, цены в «Пятерочке», здоровье домашних. Но в основном – работа. Обе сутками носят ее пыльный шлейф за плечами.
– Месяц коту под хвост…
– Ты, кажется, решила сдаться.
– Не знаю я, как выправлять эту девочку с РПП. Нас не учили такому, болезни сейчас повылезали у детей какие-то новые. Я ведь помочь хочу, но чувствую – не то делаю, не так говорю, она от меня отгораживается. Прихожу, начинаю беседовать – в ней будто комочек злобы ко мне. Она защищается, хотя я не нападаю. Почему?[10]
– Корми ее и назначь антидепрессанты. По протоколу.
Ольга всматривается в перспективу проспекта. Пасмурные громады расступаются, как зубы древнего чудища, исторгая автобус.
– А помочь? Мне что, выпускать ее, зная, что рано или поздно она продолжит глотку себе до крови рвать? Она попросилась сегодня домой. И родители согласны забрать. Все.
Коллега не успевает ответить. Автобус ложится брюхом в жидкую зимнюю грязь: в суете перед дверью нить беседы затаптывается входящими-выходящими.
– Ты чего? – спрашивает Светка.
Тая лежит лицом к стене. Сегодня она не рисует и не читает.
– Завтра я поеду домой.
– Чего же ты тогда закисла? Круто!
– Наверное.
После обеда приходила О.
Она спрашивала, что будет, если Тая прибавит пару килограммов.
И Тая ответила: ни-че-го.
О. казалось: Тая притворяется, прячет свой страх в подвале сердца, как еврейского мальчугана от патрулей вермахта.
О. карябала, ковыряла, раскапывала…
Но так и не смогла дотянуться до Таиной боли.
– Пойми, – сказала она, чувствуя, как что-то так непрофессионально напрягается, натягивается внутри и прорывается, лопается, – ты все равно растолстеешь. Рано или поздно. Даже если продолжишь. Твой организм научится брать все, что ему нужно, из того, что ты ему неизбежно оставишь. По статистике, булимики имеют нормальный или избыточный вес. Потому что рвота – лишь иллюзия контроля.
Тая быстро глянула на Ольгу, точно проверила – перед нею ее психиатр, не кто-то другой – и снова спрятала взгляд.
Накануне вечером няньки говорили между собой в коридоре: Наташка не беременная. Просто болезнь у нее такая. То есть она была беременная, но давно, еще в тринадцать. А сейчас ей пятнадцать уже. И ей кажется, что она до сих пор беременная. Потому что тогда, в тринадцать, мама повела ее на аборт: «У тебя же будущее, ты должна учиться», а Наташка не хотела аборт: «Он же там живой», но мама ведь «законный представитель», она «право имеет». И Наташку привели в кабинет, вкололи что-то в вену, она уснула и…