Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 62)
Огромный, золотой круг света выхватывал из темноты лица таборных – восхищённые, недоверчивые, печальные и радостные. Молчали все, даже дети. Как заворожённые, смотрели на то, как тонкие пальцы Светланы трогают гитарные струны, как сама Светлана – незнакомая в этом красном свете, с распустившейся косой, с рассыпавшимися по плечу вьющимися, тяжёлыми прядями, со странным, неведомым блеском в расширившихся глазах, заводит первая:
И сразу же, дружно вступали тётя Сима и Машка, и три голоса, словно смертельно стосковавшись друг по дружке, переплетались в тесных объятиях, отталкивались от земли – и дальше уже летели вместе, вверх, к тёмному, забросанному звёздами небу, к восходящему месяцу…
Глядя на цыган, Патринка отчётливо понимала: никогда в жизни маленький табор кишинёвцев не слышал такого пения. «Кишинёвцы же вроде нас: совсем этого не умеют… И никто лучше русских цыган не умеет! Надолго теперь вспоминать им будет…»
В двух шагах от неё, в тени шатра сидел Ибриш, которого Патринка в глубине сердца страшно боялась: столько хищного, опасного было в этих жёлтых глазах, медленной улыбке, негромком, ровном голосе. Ни разу Патринка не заметила, чтобы молодой кишинёвец вышел из себя, слишком громко рассмеялся или рассердился – хотя вредная Машка дразнила его нещадно. Но сейчас, уверенный в том, что в полутьме никто не видит его, Ибриш смотрел на Светлану так, словно хотел выпить своими волчьими глазами её всю, до самого донышка. Лицо парня, по обыкновению, было непроницаемо спокойным, но Патринка чувствовала: весь он сейчас, как натянутая до предела струна.
«Права Светка: не нужно было сюда приходить, – обеспокоенно подумала она. – Это же всё равно, что голодному кусок хлеба показать – и спрятать! Ибриш же Светку не возьмёт, она за него не пойдёт… А какая красивая пара была бы!»
Мельком Патринка взглянула на тётю Симу – и заметила вдруг, что та, выпевая слова протяжной песни, тоже смотрит на Ибриша и в глазах у неё стоит горечь. А потом долевая песня кончилась, и круг цыган взорвался восторженными воплями.
– Ай да девочки! Ай да певуньечки! Вот ведь будет кому-то счастье в шатёр!
– Си-и-имка! Ну давай сватов пришлём! Сколько радости в таборе прибавится!
– Да идите вы все к лешему! «Сватов»! У них батька с мамкой есть, к ним и засылайте, коли смелые через край! А я племяшкам не начальство!
– Вот спасибо, красавицы… Всё сердце растеребили! Светка, это кто же тебя на гитарке играть выучил? Мать? Ах, хорошо, кабы у нас так кто мог… Одна годящая певица на весь табор – Симка!
Светлана улыбалась, вежливо отвечала на благодарности. Машка рядом с ней широко улыбалась, и Патринка в который раз подумала, как сёстры оттеняют одна другую: спокойная, тонкая и строгая красота старшей – и буйная, яркая, смуглая прелесть младшей. Машка в своей красной кофте, с растрёпанными волосами, казалась совершенной таборной девчонкой. Довольно выслушав, как все вокруг хвалят их песню, она схватила за руку Матвея, который, полулёжа на траве у шатра и крутя во рту соломинку, благодушно разглядывал цыган.
– Мотька! А давай ты теперь! Нашу!
– Машка, сдурела?! – Даже в темноте было заметно, как покраснел Матвей. – Заткнись немедля, ты меня в гроб вгонишь! Позориться тут… на людях приличных… Вон, со Светланой пойте, у вас лучше…
Но цыгане уже услышали, заорали, начали упрашивать на разные голоса:
– Давай, парень! Давай! Окажи уважение!
– Не за деньги же! Не для чужих же! Здесь артистов нет, все как могут поют!
– Машка, помоги брату!
– И кто ж тебя за язык потянул, Марья, вредительница ты! – тоскливо спросил Матвей, садясь принимая из рук улыбающейся Светланы гитару. – Люди, я же безголосый, как фабричный гудок! Вас в реку сдует вместе с шатрами!
– Всё врёт! Всё врёт! – завопила Машка. – Светка, скажи им, что он умеет!
– Умеет, умеет, – улыбаясь, подтвердила старшая сестра. – Мотька, надо! Если что – мы поможем.
– Помогут они… на тот свет переехать… – бурчал Матвей, машинально проверяя гитарную настройку. – Ну, слушайте! И потом не говорите, что вас не упреждали! Марья, давай вместе, я один стесняюсь… И, чур, ты начинаешь!
Машка подсела к брату, обняла его за плечо, взмахнула рукой, встряхнула волосами – и запела первая: звонко и весело:
Глядя на её глазастое, лукавое лицо, нельзя было не улыбаться. Улыбнулся и Матвей. И подхватил хрипловато, но верно, по-кабацки держа гитару «за шейку»:
Цыгане вполголоса, одобрительно засмеялись. Машка просияла, забрала выше и звонче, нащупав голосом какую-то немыслимую верхнюю партию в старой воровской песне. Светлана покачала головой, вздохнула. Поднялась – и пошла плясать под ураган восторженных криков. Круг, другой у костра, юбка – парусом, напряжены, словно перед взлётом, босые, быстрые ноги… Лёгкие переступы, «метёлочки», ходочка, юбка – волнами… Вот – взлетели руки, вот – дрогнули и забились плечи, вот улыбка сверкнула так, что кожа с сердца – прочь… И разлетелись по плечам волосы, и запрыгал огонь в смеющихся глазах.
– Давай-давай-давай, девочка! Ах, хорошо, давай! Бей, бей, бей!
– Ещё! Ещё! Ах ты, красавица, ещё!
– Девла-девла… Шатёр бы продал, коней, телегу – а вот эту радость сыну бы взял… Симка! Имей совесть!
– А что я?! Я им не мать, и не уговаривай! Давай, Светочка, давай! Вот какие наши смолякоскирэ!
Песня закончилась, и цыгане затормошили, зацеловали Светлану. Смущённо ухмыляющийся Матвей тоже получил свою долю похвалы («А говорил – не умеет! Всё ты, миленький, умеешь, нечего и врать! Молодец, ей-богу, молодец! Прямо как есть настоящий цыган!»). С облегчением передав гитару сестре, он отодвинулся от костра, пробормотал: «Чтоб ещё хоть раз вот это вот всё…» – и вздрогнул, заметив, что на него в упор, без улыбки смотрит Сима.
– Тётя Сима, ты что? – От пристального, почти враждебного взгляда цыганки Матвею разом стало не по себе. – Я… что-то сделал не так? Песня ж не матерная была, глупая просто! Это Машка всё, банный лист…
– Вот теперь, парень, я тебя и вспомнила! – выговорила Сима, не сводя глаз с удивлённой и уже слегка испуганной физиономии Матвея. – Как есть вспомнила! Вот когда ты пел и скалился – так по глазам и резануло!
– Тёть Сим! Вот ей-богу, отродясь никаких цыган в роду…
– Как есть Мардо… – Цыганка словно не слышала его. – Митька Мардо, молодой только! Всё его – и голос, и глаза, и морда… И улыбка даже! Вот так же зубы скалил, сукин сын… Бог ты мо-о-ой… – Она медленно, не сводя глаз с парня, перекрестилась. – И кто б подумать мог…
Матвей, ничего не понимая, растерянно моргал. Украдкой покосился на бутылку из-под водки, стоящую поодаль. Но Сима, заметив этот взгляд, всплеснула руками, вздохнула и рассмеялась:
– Не бери в голову, парень! Может, и обозналась я. Столько лет ведь прошло…
– А… кто он был-то, Мардо этот? – осторожно спросил Матвей. – Цыган ваш?
– Цыган… – вздохнула Сима. И больше не сказала ничего, уставившись в огонь и время от времени качая головой.
А цыгане пели, смеялись, упрашивали Светлану ещё сплясать, а Машу – ещё спеть. И таборные девчонки тоже одна за другой прыгали в круг, и поднимались вслед за ними взрослые цыганки. А Патринка, про которую все забыли, тихо сидела в глубине шатра, смотрела на неподвижное, окаменелое лицо Ибриша и с болью думала: зря пришли, зря… Нельзя так мучить человека. Хорошо ещё, что в последний раз…
Табор уснул, когда месяц уже садился, а на востоке, чуть заметная, проявилась тонкая полоска зари. Утихли песни и разговоры, погасли, затянувшись пеплом, костры. Медленно плыли, качались в чёрном небе звёзды, стрекотали кузнечики. Чуть слышно, невидимые, фыркали кони. Машка и Патринка давно спали в обнимку в глубине шатра, поделив пёстрые подушки, а рядом сопели дети тёти Симы. Матвей уснул у костра, на раскатанном половике, закинув руки за голову и недоверчиво улыбаясь чему-то во сне. От реки медленно, осторожно полз туман. Две фигуры сидели у гаснущих углей. В волосах Светланы запутались пушинки одуванчиков, и Ибриш никак не мог решиться протянуть руку и смахнуть их.
– Спасибо, что пришли. Думал – не дождусь.
– Это вам спасибо. Давно так хорошо не было… Мы ведь никогда в таборе не жили!
– Пожить не хочешь?
Молчание. Тонкий звон комаров. Треск головешки в умирающем костре. Падучая звезда, алмазной искрой чиркнувшая по небу.
– Прости. Глупость спросил.
– Не глупость, нет! Но пойми же…
– Я всё понимаю. Забудь.
Снова тишина. Короткий всплеск в реке. Рассыпавшаяся серебряная зыбь. Крылатая тень, бесшумно пронёсшаяся над камышами.
– Вот книги твои все. Я прочитал. Возьми. Больше ведь не увидимся.
– Оставь себе. Пусть будет подарок от меня.
– Они дорогие, толстые…
– Оставь себе, прошу. Не обижай меня.
– Спасибо.
– Я… Ибриш, я… Я на самом деле очень рада, что мы с тобой… что мы познакомились. Ты замечательный парень!
– Угу…