Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 64)
– Сопьётся этак Лёшка у нас ещё до осени, – мрачно обещал Семён жене. – Что я с ним могу поделать? Не дитё ведь, взрослый мужик! Может, ты с ним ещё раз потолкуешь? Тебя он слушает вроде…
Мери только беспомощно пожимала плечами. Она уже не один раз обещала Лёшке:
«Да вернётся осенью твоя Калинка, золотой! Покочует по своим гастролям – и вернётся с другими вместе! У них же тут и театр, и дома, и семьи…»
«Не, Меришка! – горестно возражал Лёшка. – За ней мне надо ехать, вот что!»
«Глупости, морэ! – сердилась Мери. – Ну, допустим, поедешь ты! Хорошо, если доберёшься один, без табора, не заарестуют тебя по дороге! Ну, придёшь в Оренбурге в театр! А тебе скажут – уехали, дорогой, твои цыгане, уж месяц как уехали, и невесть куда! Они же не всё лето в том Оренбурге сидеть будут! Они потом в Пензу поедут, в Тифлис, ещё куда-то! Я же узнавала! У них же всё, как в таборе: заработал – и дальше! А вернутся-то зимовать – всё равно сюда, в Москву!»
«Калинка себе мужа нового возьмёт! – с мучительной тоской предрекал Лёшка. – А может статься, и уже…»
«Не возьмёт, ни за что не возьмёт! – в сотый раз возражала Мери. – Потерпи, брильянтовый! Ну что тут до осени осталось? Вовсе чуточка! Воротится твоя Калинка, встретишь её здесь. Поговорите. Всё ей скажешь, что сказать хотел. И не будет там никакого мужа, клянусь тебе! Коли уж за три года она замуж не вышла, так и сейчас не выйдет! На что ей муж, дэвлалэ?! Много в вас радости-то, сам знаешь…»
Уговоры не имели никакого результата. Возможно, потому, что в глубине души Мери сама не верила в свои слова.
– Что толку, Сенька? – тихо говорила она мужу, глядя на то, как пьяный Лёшка, шатаясь и бормоча себе под нос что-то угрожающее, бредёт к своему шатру. – Ну, вернётся театр… Ну, приедет с ними эта Калинка… Не пойдёт ведь она к нему назад!
– Почём ты знаешь? Вдруг пойдёт?
– Да с чего бы? – грустно вздыхала Мери. – Как бы она там и впрямь замуж не вышла…
– Тогда с Лёшкой вовсе сладу не будет, – уверенно и зло обещал Семён. – Тьфу, бабы… Все беды от вас! Живёте с нами – плохо, сбегаете – ещё хуже!
Мери только тихонько вздыхала.
Неделю назад Лёшка снова пропал из табора. На стройке он не появлялся тоже. Взволнованная Аська сначала терпеливо ждала отца. Потом начала плакать. Глядя на неё, забеспокоилась и Мери. Вечером она уже трясла мужа:
– Ты знаешь, где Лёшка наш? Вон сколько дней уже нет! Не дай бог, случилось что!
– Да что ему сделается, дураку… Пьёт где-нибудь!
– Хорошо, если так! А вдруг арестовали? А вдруг зарезали?!
– И что я тебе тогда поделаю?
– Как что? Искать надо! Ты же знаешь, где он пьёт! Сколько раз ты его приводил! Сходи за ним!
– Тьфу! Искать его ещё! Другого дела мне нет! – рассвирепел Семён. – Посмотри, как наши мужики уламываются! Приходят – с ног валятся! Когда же мне ещё по городу тут бегать… без документов! Вперёд Лёшки твоего арестуют!
Тем не менее, вечером следующего дня, закончив работу, Семён отправился на поиски.
Найти Лёшку большого труда не стоило: друг обнаружился в своём любимом месте, в грязных переулках Болвановки, у знакомых цыган-лошадников, пьяным насмерть. Не желая ссориться с болвановскими, Семён принял предложение посидеть со всеми и выпить водки, но напиваться не стал и сразу после полуночи принялся уговаривать друга вернуться в табор.
Не тут-то было! Лёшка и слышать ничего не хотел. Его тянуло то в слёзы, то в матерную ругань, он проклинал и свою, и Калинкину родню, страшными словами ругал вторую жену и себя самого, пьяно хлюпал носом, сожалея об Аське, которую недавно «побил ни за что», уверял друга, что утопится, и тут же звал его идти по рельсам в этот растреклятый Оренбург, «потому что жена Калинка мне, или нет?!» Семён, понимая, что Лёшке попала под хвост шлея и сейчас с ним лучше не спорить, благоразумно помалкивал и считал минуты до рассвета.
Под утро ему удалось почти насильно вытащить Лёшку из дома болвановской родни и заставить повернуть к табору. Друг упирался, ругался, шатался, дважды засыпал прямо на ходу и падал на землю. К огромному облегчению Семёна, им навстречу не попалось ни одного милиционера.
– Ну, подожди, морэ… Ну, дай только до табора дойти, я тебе так морду набью – живого места не оставлю! Хоть потом до смерти обижайся! – сквозь зубы обещал он Лёшке. Тот в ответ оттолкнул друга, решительно повалился под какие-то замшелые ворота – и намертво уснул. Семён с минуту тщетно пытался его растолкать. Затем выматерился от души, сплюнул, сел рядом, прислонился спиной к холодной, сырой от росы стене – и через минуту храпел тоже.
Он проснулся лишь через три часа, когда солнце стояло уже высоко над городом, а Москва шумела деловито и весело. Мимо бежал народ. Семён вскочил.
– Лёшка! Вставай, чтоб ты подох! День уже! Давно на стройке надо быть! Только милиции нам не хватало! Бумаг-то как не было, так и нет!
Было очевидно, что на стройке сегодня Лёшке не бывать и нужно как-то дотащить его до табора и бросить там отсыпаться. Ругаясь страшными словами, Семён поволок друга прочь от шумных улиц.
Впереди уже мелькали таборные палатки. Дорога была пустынной, белой от зноя. И, чем ближе Семён подходил к знакомым шатрам, тем сильнее поднималось в нём беспокойство. Что-то, хоть убей, было не так в этом полуденном, душном безмолвии. Табор словно вымер. Между шатрами не возились старики, не играли у реки дети, не лаяли собаки. Тишина стояла мёртвая. Острый холодок зацарапал спину. Семён прибавил шагу.
– Дэвла, да что ж это… – оторопело пробормотал он, останавливаясь на обочине. Табор был совершенно пуст. Ни один человек не вышел им навстречу. Семён заглянул в свою палатку. Все подушки, все перины были на своих местах. Но зеркало Мери лежало разбитым, и потёртый половик был усеян серебристыми осколками. Машинально Семён сунул руку в мешок, где обычно жена прятала свои украшения. Знакомого тяжёлого узелка не было.
Он вылетел из палатки.
– Лёшка! Ты где?
Друг выглянул из своего шатра. Его перепуганная физиономия была почти трезвой.
– Никого… – шёпотом сказал он. – Всё лежит – а людей нет! Дэвлалэ, Сенька… Это что же?.. Где наши-то все?! Мулэ[82] их, что ли, увели?! Там, в овражке, кладбище брошенное… Говорил – нельзя тут вставать!
– Тьфу, дурак… – бессильно выругался Семён, оглядываясь по сторонам. – «Мулэ»… Живых бояться надо!
Они стояли вдвоём посреди вымершего табора, растерянно глядя то друг на друга, то на опустевшие палатки. Сверху палило белое июньское солнце. Стрекотали кузнечики. Самозабвенно, ликующе заливался в небе жаворонок. А потом Лёшка, схватившись за голову, рухнул на землю и тихо завыл сквозь стиснутые зубы. Семён, кинув на него яростный взгляд, быстрыми шагами пошёл за палатки.
Через минуту оттуда послышался крик:
– Морэ! Иди сюда! Вот тут они уходили! Сюда! Смотри!
Вдвоём цыгане побежали про притоптанной, измятой траве к дороге, ведущей к железнодорожным путям.
Полустанок был пуст. На косогоре, похожие на лохматые комки грязной шерсти, сидели таборные псы. Семён свистнул – и собаки, вскочив, с радостным лаем кинулись к нему, завертелись у ног. Он машинально погладил одну, другую, поднял глаза – и вздрогнул. В двух шагах, на рябине с едва завязавшимися, зелёными гроздьями ягод пламенел красный шёлковый платок Мери. Семён протянул руку, чтобы снять его – и не смог. К горлу подступил ком.
– Вот, значит, как… – испуганно бормотал рядом, переминаясь с ноги на ногу, Лёшка. – Заарестовали их всех… и увезли! Ночью, видать… Дэвлалэ… Дэвлушка, что ж делать-то теперь? Да как же так-то, морэ? Баб-то… детей… Да за что ж это?! Ведь работали мы!
– Замолчи, – хрипло сказал, не поднимая головы, Семён. – Замолчи, ради бога.
– Сенька! – Лёшка зажмурился. – Это ж… У меня же Аська там! И твои все…
– Только сейчас до тебя дошло, дурак?! – сорвавшись, заорал Семён. – Через тебя всё, сукин сын! Если бы не ты! Не морда твоя пьяная!.. Всю ночь на тебя, гада, убил, а тут… моих… без меня!!! Ей-богу, я тебя сейчас просто!..
Лёшка, зажмурившись, молча опустил голову. С огромным трудом взяв себя в руки, Семён отвернулся от него. С минуту думал, сжав кулаки и зло уставившись на рябину. Затем, не глядя на друга, вполголоса велел:
– Пошли к гаджам. Кто-то ведь здесь живёт, кто-то видел… Расспросим, узнаем.
– А… потом? – робко, не поднимая глаз, спросил Лёшка.
– А потом – за ними! По рельсам! Как придётся! Да уйди ж ты с дороги, сволочь! – Семён оттолкнул друга и быстро, почти бегом, зашагал к деревянным станционным домикам. Лёшка судорожно сглотнул – и, споткнувшись, бросился следом.