Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 45)
– И ведь хорошая песня получилась – про бумаги-то! – хмыкнул Семён, поглядывая на мечущиеся у костра тени. – Ходил-ходил наш Лёшка по стройке да вместо того, чтоб работать, бормотал: «Кай ёнэ да кай ёнэ, лыла мирэ»… А вечером Аська уже песню запела! Вчера слышу – в соседнем таборе то же самое голосят, да на три лада ещё – переняли у наших! Лёшка, да что ты отворачиваешься, – здорово же вышло!
– Ах, хорошо, боже мой… – протяжно вздохнула старая Настя, отламывая маленькие кусочки от своей лепёшки и отдавая их маленькой Маньке, почти полностью спрятавшейся под её огромной шалью: наружу выглядывал лишь один хитрый чёрненький глазок. – Век бы так у вас сидела да на луну смотрела… вон какая поднимается, большущая… Меришка, дочка, вот, не поверишь, напрочь у меня нынче память отбило! Полдня сегодня свой же собственный старый романс вспоминала – и вспомнить не могла! Ну-ка, напой мне «Снова слышу»!
Мери и рта ещё не успела открыть – а муж уже широко улыбнулся и ткнул кулаком в бок сосредоточенно жующего Лёшку:
– Слушай! Слушай, морэ!
– Сенька, да что ты его пихаешь, он же подавится! – возмутилась Мери.
– Ничего ему не будет! А ты мужу не указывай! Велели петь – значит, пой!
– Только вместе с тобой, мами, – серьёзно сказала Мери, глядя на старую цыганку. – У меня верхи не те.
– Ну вот! А я слов не помню! Стало быть, друг дружку вытягивать будем! – расхохоталась старуха. И, словно вспомнив вдруг давно забытое, бог весть когда скрывшееся за чередою лет, но так и не вытравившееся из памяти, выпрямила спину и по-молодому расправила плечи. – Давай, дочка! Я враз за тобой встрену!
Мери тихонько вздохнула. Взяла дыхание, – и её низкое, грудное контральто мягко-мягко тронуло первые ноты старого романса. А за ней сразу же вступила старая Настя:
– Патыв тумэнгэ, ромалэ[66]! – допев, усмехнулась старуха. Ответом ей была полная тишина. Семён восхищённо покачал головой. Незаметно покосился на друга.
– Спа… спасибо, тётя Настя, – растерянно, с запинкой сказал Лёшка. Его широко открытые, изумлённые глаза влажно блестели. – Давно такого не слыхал… Как сам Господь через душу босиком пробежал, спасибо!
– Да ты рот закрой, чяво, – ворона влетит! – усмехнулась старуха, подхватывая с углей последнюю лепёшку. Разломив её, Настя одну половину сунула маленькой внучке, а другую – Лёшке. – Доедай-ка вот, пока тёплая… Ну – какова у нас Меришка, а?! И принести, и подать, и самоварчик спроворить, и марорэн напечь, и песню преподнесть – никого лучше не будет!
– Шапки золота, морэ, твоя жена стоит! – подтвердил, повернувшись к другу, Лёшка. И снова тяжело задумался, уставившись в землю. Через его плечо Семён вопросительно взглянул на бабку. Та величественно кивнула, размотала шаль – и вытащила из её складок полбутылки мутного самогона.
– Ну что, мужики, – повеселим сердечки? Меришка, доставай стакашки! Миша, внучек, сбегай за дедом! Ежели Илья узнает, что мы тут без него пили, – живьём меня задушит! Сенька, а ну наливай бабке! Давай-давай, лей, одними лепёшками сыт не будешь… Ну, ромалэ, пусть нас Бог не оставит! За цыганское счастье! За коней наших! Чтобы дети здоровы были! Дед! Дед! Ты смотри, он уж тут! Несётся, как молодой, – а уж мёртвым сном считай что спал! Вот они, мужики-то: из могилы встанут, коль водку учуют! Садись, старый, гуляем мы сегодня!
Самогона, однако, оказалось маловато: всем хватило лишь по одной стопке, а на вторую – только мужчинам. Семён попытался было отказаться в пользу бабки, но старая Настя отчаянно замахала руками:
– Не… не! Мне – хватит! Не то как напьюсь, как схвачу оглоблю, как начну вас по табору гонять за все мои страдания – ух! Нет уж, мужики, вы допивайте поживей – да сходите на коней глянуть!
– Это с какой стати ты меня от костра гонишь? – удивился дед Илья. Но жена посмотрела на него в упор, без улыбки, чуть сощурившись, – и через мгновение старый цыган, вскочив, уже сам подгонял внука:
– Идём, Сенька, идём, спустимся до речки! Да живей ты! Чует моя душа, снова там твой гнедой в бега собрался…
Дед с внуком ушли. У тлеющих углей остались лишь старуха и Лёшка. Дети уже уснули, поделив меж собой подушки. Неслышной тенью сидела в шатре, слившись с темнотой, Мери.
Лёшка шумно вздохнул. Взъерошил обеими руками курчавые волосы, запрокинул голову. Взглянул в чёрное, закиданное звёздами небо, – и неожиданно улыбнулся:
– Хорошо тут у вас, дэвла!.. И люди хорошие. Год с вами езжу – ни одной ссоры не слыхал. А поют ваши цыганки как! Хоть вовсе никуда не уходи…
– Зачем же уходить, сынок, в чём дело-то? – усмехнувшись, пожала плечами старая Настя. – Коли хорошо – живи и дальше! Ты – мужик славный, несваристый. С Сенькой моим вон как сдружились! Аська у тебя – красавица, того гляди замуж скакнёт. Глядишь, и тебя ещё женим!
– Старый я для ваших девок, тётя Настя, – не поднимая взгляда, сказал Лёшка. – И жена у меня есть.
– Жена? – недоверчиво усмехнулась старуха. – Это та, которая тебя с дочерью помирать в больничке бросила, что ль? Да какая же это жена, морэ? Собака – и та хозяина не оставит, а тут…
– И эта жена… И другая – тоже.
Наступило молчание. Из шатра Мери отчётливо видела в свете углей окаменевшее Лёшкино лицо с закрытыми глазами. «Боже, неужели он снова пьян? Что он такое говорит?.. Да разве можно напиться с одного стакана?..»
Старая Настя, однако, ничуть не была удивлена.
– Какая это «другая», чяворо? – мягко спросила она, придвигаясь ближе. – Почему так вышло у вас?
Лёшка вздохнул – и снова растерянная, беспомощная улыбка скользнула по его лицу. Он исподлобья, осторожно взглянул на старую цыганку. Поймав её ободряющий взгляд, опустил глаза. Помолчал. И, не сводя взгляда с тлеющих углей, чуть слышно начал говорить.
Род смоленских цыган-ксанёнков было закорённый, таборный. Огромная семья из поколения в поколение жила кочевьем, с ранней весны до поздней осени гоня своих лошадей по дорогам смоленщины и задонья. Отца Лёшки – знаменитого Бакро – знали на всех ярмарках. С малых лет Лёшка бегал за отцом по конным рядам, в пять лет уже ловко мог облатошить чужого жеребца, в двенадцать легко находил скрытые изьяны в лошади, а в шестнадцать наравне с отцом и старшими братьями обделывал дела на конных базарах. Его считали удачливым и умелым барышником, его род был известен и уважаем, и Лёшка знал: отец выберет ему самую лучшую невесту на свете из самой достойной семьи.
Однажды осенью они приехали в Петроград в гости к знакомому цыгану. Алексей Иванович приходился ксанёнкам дальним родственникам, немного приторговывал на конном рынке, но главный доход имел «с ресторана»: он сам, его жена, двое сыновей и четыре дочери пели в цыганском хоре.
«Не настоящие они цыгане, а комнатные! – морщился Бакро, – Ну, что поделать… Каждый, с чего может, с того и греется. Не всем же такое счастье – в кочевье жить!»
Петроградские цыгане встретили таборных гостей по-царски. В большом доме с коврами и картинами на стенах был накрыт белой скатертью огромный стол. На столе, где не было свободного места, чтобы положить вилку, стояли жареные куры, гуси, печёные поросята, холодцы и картошка, высились бутылки с водкой и вином. Таборные цыгане, пахнущие дымом и лошадиным потом, с кнутами за поясами, слегка смущаясь и всеми силами стараясь не показать этого, с достоинством расселись за столом. Старики повели неспешный разговор об общих родственниках, лошадях и ценах на рынке. Женщины скрылись на кухне. Дочери и невестки хозяина засновали вокруг стола, ухаживая за гостями. Лёшка украдкой оглядывался по сторонам: он никогда прежде не был в таком богатом доме.
«Смотри ты… И занавески на окнах дорогие, и мебеля всякие… Пол сверкает, как речка подо льдом! Иконы раззолоченные висят… а платья, платья какие на бабах! И ведь тоже цыгане, надо же!» Лёшка удивлялся городскому богатству без зависти: он хорошо знал, что своей таборной жизни не променяет на десять таких домов.
К вечеру все уже хорошо выпили, разговор стал громким, послышался смех, шутки. Хозяйка внесла огромный самовар, и в комнате запахло чабрецом, мятой и земляничным листом: таборные женщины поделились заваркой. Хозяин дома, сухой и подтянутый цыган с аккуратной седой бородой, разговаривал с Лёшкиным отцом. Лёшка с молодыми парнями сидел на другом конце стола и от нечего делать прислушивался к разговору стариков.
– Ах, морэ, кабы и мне вместе с вами-то… – горестно говорил Алексей Иваныч, мотая головой и морщась от накативших чувств. – У меня бабка-то тоже таборная была… водила меня в гости к своим! Табор я помню, и комариков, которые в лесу звенят, и коней как поить гоняли… Малой был вовсе, а всё помню! И как костры по всему холму зажигали, и гадже к нам песни слушать приходили, до утра оставались… А теперь вот сижу, как штырь, в землю воткнутый! Не выдраться и не уйти.
– А ты выдерись! – добродушно подначивал Бакро, который был не так пьян и – Лёшка видел это – откровенно забавлялся ситуацией. – Давай, морэ, вылезай, как хрен из грядки, штаны подтягивай – и с нами! Кони у тебя тоже есть, торговлю наладишь, барышничать умеешь… Ну разве цыганское это дело – по кабакам горло драть? Перед пьяными гаджами кланяться, бутербродничать? Тьфу! Нет, брат, цыгане – это кочевье! Лошади, телеги, дорога! Бабы наши добывать должны уметь, а не в шёлковых платьях перед господами ломаться! Разве это цыганки – в платьях да в туфлях? Разве цыганские девки должны по школам-гимназьям учиться? Чему их там научат? По-французски? Так и наши не хуже болтают! Моя хозяйка и по-польски, и по-хохляцки, и по-белорусски может! Гадать-то повсюду приходится: поневоле заговоришь! Во Французию приедем – таборные бабы через неделю по-ихнему заговорят лучше твоих гимназёрок, чтоб мне помереть! Мои девки зимой и летом босиком бегают, так у них подошва – как у твоего сапога! Ни гвоздём, ни шкворнем не проткнёшь! Давай, морэ, дело говорю, – поехали с нами! Не то скоро вконец забудешь, что цыганом на свет народился!