Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 43)
Ибриш ничего на это не ответил. Сима осторожно повернулась – и увидела, что парень спит, откинув голову на подушку и улыбаясь. Отсвет костра дрожал на его лице.
Сима глубоко вздохнула. Медленно перекрестилась. Несколько минут сидела, глядя в огонь и горестно задумавшись о чём-то. Затем, поднявшись, подошла к Ибришу, ласково погладила его по голове. Подняла взгляд на тёмное, горящее звёздами небо, покачала головой, словно споря с кем-то невидимым, – и ушла в шатёр.
– Светка, ну что ты не ложишься? Ночь-полночь… Через три часа уже вставать провожать маму! Да ты хоть под одеяло залезь! – сонным голосом потребовала Машка. Она лежала в постели и сквозь полусомкнутые ресницы смотрела на старшую сестру. Светлана, уже в ночной рубашке, с небрежно заплетённой косой, разбирала книги на столе.
– Маша! Сколько раз говорить! Если я еду провожать маму, значит прямо с вокзала – на работу! Успею как раз к первому уроку, и нужно всё взять с собой! У меня тут тридцать штук тетрадей! Слава богу, успела проверить до того, как гости пришли…
– Этот Ибриш прямо глаз с тебя не сводил! – лукаво заметила Машка. – Вот просто как вошёл – так и остолбенел, как избушка на курьих ножках! Да-да!
– Что за чушь ты несёшь! Какая избушка?.. И что у тебя за гадкая манера смеяться над людьми? Этот парень, между прочим, в сто раз умнее тебя!
– Ничего себе! – Машка даже подскочила в постели. – Вредина ты, Светка, вот что! Ему уже двадцать два, а он только шесть групп…
– Так он в этом не виноват, моя дорогая! – вспылила Светлана, швырнув стопку тетрадей на стол, и те водопадом посыпались на пол. – Он не виноват в том, что таборный! Что кишинёвец! Что у них мальчишки только ворьём становятся, только ворьём – и больше никем! Помнишь, как он наши книги разглядывал? Как ему понравилось…
– ТЕБЯ, моя брильянтовая, он разглядывал! И ты ему в сто раз больше книжек понравилась!
– Марья, ты просто набитая дура, – холодно сказала Светлана, собирая с пола тетради и складывая их в сумку. – Спи и не морочь мне голову! Что я тут буду с тобой делать без мамы – ума не приложу… Скоро ехать на дачу, а ты меня совсем не слушаешься! Предупреждаю, если ты себе свернёшь шею…
– Светка, а пойдём к ним в табор завтра… то есть, сегодня уже! – шёпотом попросила Машка, обнимая подушку.
– Только этого не хватало! – отрезала старшая сестра, застёгивая сумку. – С чего это тебе загорелось? Никогда в жизни не интересовалась таборными родственниками, и вдруг…
– Но они же приглашали! И ты сама обещала Ибришу!
– Ровным счётом ничего я ему не обещала!
– Обещала-обещала, я сама слышала! И Мотька тоже! Он-то обязательно пойдёт! Надо же, кто бы мог подумать, что они дружили! Представляешь, этого Ибриша собирались за год на рабфак подготовить, а там – в институт! Таборного цыгана! Кишинёвца!!!
– Вот видишь… – тихо сказала Светлана. Она стояла у окна, спиной к сестре, расправляя занавеску в раскрытом окне. – Ты хоть представляешь, что из него получится через несколько лет?
– В тюрьму он сядет, – грустно и уже без насмешки отозвалась Машка. – На несколько лет. Как все они.
– Какое свинство… Как это несправедливо! – пробормотала Светлана. – И ведь даже в голову никому не придёт, что… Впрочем, ладно, – резко оборвала она саму себя, отходя от окна. – Вот кого ни богу, ни Советской власти не переделать – так это цыган! Давай, Маша, спать, там уже светает.
– Так мы пойдём в табор? – упрямо спросила сестра, поднимаясь на локте. В ответ Светлана молча, решительно погасила лампу, и комната погрузилась в темноту.
Через пять минут Машка уже сопела, разметав по подушке копну вьющихся волос. Светлана же до самого утра лежала, закинув руки за голову, глядя в неумолимо наливающееся ранним светом небо и думая о чём-то, и лишь перед самым рассветом забылась ненадолго коротким, тревожным сном.
Глава 7
Лёшка
… – И не забудьте квартиру запереть, когда поедете на дачу!
– Мама! Ещё полтора месяца! У меня смена в детском саду только двадцать седьмого июня кончается! А ты…
– А я заранее говорю! Потому что знаю я вас! Вещей ведь у вас немного, не нужно будет машину заказывать? Тёте Поле написали уже? Телеграмму непременно дайте, как приедете! А то будет как в прошлом году: всё лето ни слуху ни духу, я чуть с ума не сошла!
– Ничего подобного! Ничего такого! Мы и писали, и телеграмму давали! Кто виноват, что у вас гастрольный график нарушился?! Все письма по Кавказу гуляли, а вы в Пензе концерты давали!
– Нина! Нина Яковлевна! Актриса Баулова, в конце концов! Поезд скоро тронется! Да пройдите же в вагон, наконец! Только вас мне не хватало, не сочтите за обиду…
– Сейчас, Моисей Исаакович, сию минуту! – Нина в сбившейся на затылок шляпке, в крепдешиновом вишнёвом платье обнимала поочерёдно то Светлану, то Машку, то Матвея. Было без четверти восемь часов утра. Над Казанским вокзалом сияло розовое и свежее утро. Из окон вагона выглядывали смеющиеся смуглые лица, блестели глаза, слышались детские вопли, музыка, песни: театр «Ромэн» полным составом отправлялся на гастроли.
На подножке висел озабоченный Гольдблат.
– Вот так я и знал, так и знал, что добром это всё не кончится… – бормотал он, нервно вглядываясь в пёструю, бурлящую вокзальную толпу. – Вот ей-богу, нужно было ещё вчера… А как?.. Как, я спрашиваю, можно хоть о чём-то договариваться с такими людьми?! Просил ведь, чуть не на коленях стоял – в семь часов всем быть на перроне! А теперь что?! Хоть посылай за ней кого-то, хоть сам беги… а через пять минут поезд отходит!
Беспокоиться было о чём. Марья Васильевна Скворцова, самая старшая и уважаемая актриса труппы, до сих пор не явилась к поезду. Она жила на другом конце города, в Петровском парке, но клятвенно обещала утром быть на вокзале «как штык». И вот, время близилось к отъезду – а Скворцовой всё не было! Гольдблат нервничал всё сильнее. Ляля Чёрная, напрочь забыв о провожавшем её Яншине, хлопотала вокруг режиссёра:
– Моисей Исаакович, ну что же вы здоровье растрачиваете, она же сейчас приедет! Вот прямо сей же миг, с минуты на минуту будет! Это же наша Марья Васильевна! Это же не какая-то там таборная недисциплинированная гадалка…
– Вот именно, Лялечка! Как таборная гадалка! Которая клятвенно заверит, что придёт в два часа дня сегодня, явится в двенадцать ночи послезавтра и страшно удивится, что её уже не ждут!
– Моисей Исаакович! Артисты же – ответственные, мы же…
– Настоящие артисты – да! А ваш, Лялечка, табор – нет, нет и нет! Чтобы я ещё хоть раз согласился…
– Моисей Исаакович, миленький, да мы же – ВАШ табор! Ваш собственный, какой уж есть, другого вам в Наркомпросе не дадут! Не переживайте вы так, ещё не… Да вон же она бежи-и-ит!!!
Услышав ликующий и звонкий Лялин возглас, обернулись все, кто был на перроне – и артисты, и носильщики, и дворники, и хмурый проводник. По перрону двигалась, рассекая толпу, как эсминец – волны, величественная Марья Васильевна в великолепной шляпе и со стеклярусным ридикюлем в руках. Следом, таща её огромные чемоданы, спешили не знакомые никому из артистов цыгане, по виду – совершенно таборные.
– Мария Васильевна!!! Да вы же меня просто без ножа…
– Моисей Исаакович!!! Это не я! Душой своей и сердцем клянусь, чтоб мне всю родню схоронить, – это не я! – Могучий бас артистки покрыл вокзальный гомон без особого труда. – Я, как пионерка по трубе, вскочила в пять утра! Собралась! Все указания отдала своей Груне! Проводить меня, разумеется, некому: у нас опять гости! Я добралась до Большой Грузинской! Там схватила таксомотор – вы представляете, какие расходы?! А этот мерзавец взял и попал под трамвай на Тверской!
– Кто?! Боже мой?!
– Да шофэр, конечно же! Встал поперёк трамвайных путей вместе со мной! И заглох, бессовестный вредитель! И стоит, как памятник Марксу! Вот всегда я говорила, что все эти таксо и моторы – просто примус на колёсах, и ничего больше! То ли дело – извозчик: сел – и покатил с ветерком! В худшем случае шлея соскочит! И вот, вообразите – милиция, вагоновожатый, кондуктор, толпа, мальчишки свистят – и я среди всего этого опаздываю на гастроли! С чемоданами и в шляпе! Без единой родной души! Вы бы что сделали на моём месте?! И вот, я в битком набитом трамвае, как последняя беспризорница, доехала до вокзала, выпала из вагона вся изнемогающая и… Слава богу, там какие-то романэ чавэ[64]с лошадьми и подводами возле Каланчёвки стояли! Работают на стройке, что ли… Я вцепилась в них, завопила, что я – цыганка, они похватали мои чемоданы – и мы помчались, как от облавы! Видите, Моисей Исаакович, на что я иду ради вашей дисциплины?!. Поезд – ещё на месте, а я – уже в строю!.. Ля-ялечка! Ми-илая моя, да какая же ты красивая! Какая пальтушонка чудесная у тебя! А ну-ка, повернись! Покрутись! Прекра-асно, прекрасно… Ну какая же ты у нас изящная! Вот пошила бы я и себе такое, кабы не выглядела в нём, как баба самоварная! Михаил Михайлович, и вы здесь? Неужели с нами едете?
Несмотря на остроту момента, Нина улыбнулась. Светлана и Машка вовсю хихикали, глядя на то, как смеющаяся Ляля делает пируэт на мыске туфельки, взметнув полами кремовой «пальтушонки», Яншин бурно аплодирует ей, а Гольдблат, обессиленно повиснув на вагонном поручне, вытирает смятой кепкой пот со лба. Цыгане, которые донесли Скворцовой чемоданы, посмеиваясь, отошли к краю перрона и достали папиросы. Их тут же окружили артисты. Нина мельком взглянула на них. Отвернулась.