Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 28)
– Между прочим, гражданки артистки, времени уже – девять, и трамвай только что ушёл, – преспокойно заметил Матвей, свешиваясь в окно. – Это если кому-то на репетицию поспеть ещё интересно…
Секунду было тихо. А затем Ляля и Нина заверещали в два голоса и заметались по комнате.
– Ляля, подай платье! Сорочку! Туфли за дверью! Чулки! Мотька, пошёл вон и дверь закрой! А-а-а, всю репетитию пропустим, опоздали, опоздали, Лялька бессовестная, всё из-за тебя!.. Бежим!
И вот теперь Нина стояла у афишной тумбы, тщетно пытаясь справиться с дыханием и сердито разглядывая порванный чулок. Ляля, переминаясь с ноги на ногу у неё за спиной, виновато шептала:
– Ниночка, ну что ты, ей-богу, ну ничего же страшного… Я сама поговорю с Гольдблатом! Скажу, что это всё из-за меня, что это я тебя задержала! Ничего не будет, ты же никогда не опаздываешь! Всё равно все ещё будут час ждать, пока гитаристы настроятся – а когда это они вовремя настраивались? За это время замуж выйти, детей нарожать и от мужа сбежать можно, а ты… Ой, Ни-и-ина, смотри-смотри-смотри, что там! Ой, ты взгляни только, что они делают!
В голосе Ляли зазвенело вдруг такое любопытство и детский восторг, что Нина сразу же выпрямилась. Подруга, смеясь, показывала через её плечо. Там, на углу Большого Гнездниковского, у самой арки, ведущей к знаменитому дому Нирнзее, собралась небольшая толпа и доносилась весёлая цыганская песня.
«Какой хороший голос… – машинально подумала Нина. – Из наших, артистов, что ли, кто-то?» Впрочем, она тут же сообразила, что ни одна артистка не будет голосить посреди улицы Горького, собирая вокруг себя толпу.
– Это, наверное, какая-то таборная, Ляля! Их же сейчас полный город. Надо же, как красиво поёт! Ну, идём, нам пора…
Ляля посмотрела на неё круглыми, изумлёнными глазами, словно не веря своим ушам.
– Куда «идём»? Нина! Что ты?! Никуда я не пойду! – она круто развернулась – и почти бегом двинулась на звонкий голос. Проклиная всех таборных певиц на свете, Нина пошла следом.
Таборная плясовая звенела над утренней улицей. И, протолкавшись вслед за подругой сквозь толпу, Нина увидела танцующих детей.
Их было трое – две девчушки-погодки, лет пяти-шести, и мальчик постарше – крепенький, глазастый, буйнокудрявый, с такими живыми и яркими глазами, в такой рваной, пестрящей заплатками, вылинявшей рубашонке, что не было сомнений: дети – таборные. Они плясали самозабвенно. Вокруг босых, измазанных ног девчонок метались складки выгоревших юбок. По-взрослому лихо били острые, смуглые плечики. Мелькали чёрные от загара и грязи локти в прорехах кофтёнок, сияли белые зубы, прыгали косички, завязанные обрывками лент. Мальчишка то выпускал вперёд сестёр, то выходил сам, с уморительной важностью хлопая ладонями по несуществующим голенищам, вертелся, приседал, выделывал босыми пятками такое, что Нина невольно поймала себя на том, что ей хочется похлопать в такт. А уличная толпа, ничуть не стесняясь, била в ладоши, смеялась, свистела, подначивала и бросала на асфальт копейки. А мать этого босоногого трио стояла под фонарём в сборчатой синей юбке и старой, когда-то расшитой тесьмой, розовой в горошек кофте, точно так же продранной на локтях и плечах, как и у её маленьких дочерей, и встряхивала старый бубен.
– Ты посмотри, какая она красивая, Ниночка! – восторженно шепнула на ухо подруге Ляля. – Какие глаза-то! И… она же ещё черней меня!
Нина кивнула, соглашаясь. Таборной артистке на вид было лет двадцать семь, и по её наряду, по тому, как был повязан платок и фартук, как убраны под платок волосы, по нитке красных кораллов на шее Нина тотчас же поняла, что перед ней – русская цыганка. Лицо молодой женщины, тонкое, словно выточенное лёгким резцом, с мягкими и спокойными чертами, было, в самом деле, таким кофейно-смуглым, что белки больших глаз блестели на нём ярко, словно из ночной темноты. Закончив плясовую, она опустила свой бубен, поклонилась (Нина отметила простую сдержанность этого поклона), улыбнулась, велела детям:
– Скэдэньти ловэ[49]! – и, не дожидаясь, пока смеющиеся девчонки похватают с асфальта жёлтые кружочки медяков, запела романс:
«У неё же поставленный голос! С ума сойти! – оторопело подумала Нина. – Вот прямо профессионально поставленное контральто: хоть сейчас оперу петь! И мягкое какое, игручее… Вот это да! Откуда же она такая?.. И романс-то какой сложный… Я сама его никогда петь не могла! Сюда бы ещё гитарку, а лучше – две!»
Толпа притихла. Перестали смеяться даже продавщицы мороженого, и знакомый дворник дядя Фома вздохнул вдруг тяжело и шумно… Ляля чуть слышно, восхищённо шепнула подруге:
– Ах, если бы я так петь могла… Полжизни бы отдала!
Неожиданно толпа начала стремительно рассасываться. Нина ещё не поняла, что случилось, – а певунья уже тревожно смолкла на полуслове. Дети вскочили и бросились к матери.
– Чяворалэ, прастаса[50]! – сквозь зубы скомандовала она – но поздно: через дорогу к ним шёл милиционер.
– Это что за песни босиком на улице? Документы покажите, гражданка!
– Миленький, ну что ты… Ну какие же у нас документы? – испуганно спросила цыганка, притягивая к себе детей. – Мы ведь цыгане… Я же ничего плохого не делала! Вот, хоть людей спроси, – разве я у кого-то взяла что? Разве украла? Не гадаю даже, вот тебе истинный крест! Детишки плясали, людей веселили, – что здесь такого, миленький?
– Где документы, я вас спрашиваю? – Милиционер был очень молодой и поэтому очень серьёзный. – Предъявите, гражданка!
– Да что ты, родной… Где же мне взять? Ты пусти, пусти, мы уйдём, если мешаем… – Женщина вдруг рванулась было в сторону, но милиционер ловко поймал её за руку. Цыганка, охнув, остановилась. Нина увидела, как её лицо стало серым от страха.
Дети, переглянувшись, дружно заревели.
– Дяденька, пустите ма-а-а-аму, мы ничего не скра-а-али!..
– Товарищ милиционер! Товарищ милиционер! – раздался вдруг звонкий и сердитый голос. Ляля решительно протолкалась сквозь толпу, встала перед стражем порядка, уперев кулаки в бока, – и обворожительно улыбнулась:
– Товарищ милиционер, ну что же это вы нашу артистку пугаете? Посмотрите, какая она сделалась бледная! А у нас, между прочим, репетиция через минуту! Зачем же вы нашей Маше руку ломаете? А если синяк останется? Ей же вечером в спектакле на сцену выходить!
Милиционер озадаченно нахмурился. Посмотрел на улыбающуюся Лялю, на её голубое крепдешиновое платье, на воздушный газовый шарф на плечах, на лакированные туфельки и чулки. На стоящую рядом с ней Нину в строгой чёрной юбке и белой блузке, с аккуратной причёской «валиком». Перевёл взгляд на перепуганную босоногую оборванку с ревущими детьми.
– Что вы мне голову морочите, гражданка! Не мешайте задержанию!
– Это вы нашу Машу задерживаете?! – всплеснула руками Ляля, так вытаращив и без того огромные глазищи, что толпа, успевшая заметно разрастись, дружно и восхищённо ахнула. – Нашу Машу? Солистку театра?! Товарищ милиционер, мы же из цыганского театра! Он здесь, в Гнездниковском, в двух шагах! Маша репетирует роль таборной певицы, вживается! Нарочно на улицу босая вышла – и смотрите, как у неё хорошо получается! Ведь правда же, Ниночка? Даже Станиславский бы согласился! Это сам Михаил Яншин нашей Маше посоветовал так роль разрабатывать! А вы?!.
– Да что вы несёте, гражданка?! – рассердился милиционер. – Какая это артистка? Посмотрите на неё! Самая обычная ворожея таборная, а вы… Вы сами-то кто такая будете?
– Кто Я такая?! – задохнулась Ляля. И газовый шарф змеёй соскользнул на асфальт, когда артистка величавым жестом указала на афишную тумбу, с которой смотрел её портрет. – Я – Ляля Чёрная! Драматическая актриса! Работаю вот в этом самом театре! Неужели про цыганский театр не слышали, товарищ милиционер?! К нам цыгане со всей страны едут, кочевые, таборные! И Маша – тоже артистка, как раз главную роль готовит! А паспорт с собой взять побоялась, потому что, не дай бог, выпадет да потеряется! Костюм-то – дыра на дыре, сами видите!
«Боже, что же Лялька делает, что она несёт…» – ужасалась про себя Нина, глядя на то, как подруга гневно наскакивает на милиционера и тот невольно отступает под её напором. Но люди вокруг уже улыбались. Кто-то громко и радостно завопил:
– Это же цыганка Ляля Чёрная!
И вокруг подхватили:
– Ляля! Ляля!
– Митрич, смотри – сама Ляля Чёрная здесь!
– Тонька, беги сюда, глянь – Ляля Чёрная с милицией ругается!
А в довершение ко всему, «таборная ворожея» вдруг с силой вырвала запястье из руки милиционера, подбоченилась, откинула голову – и заговорила нараспев, медленно и страстно:
Толпа стихла. Милиционер замер с открытым ртом. И когда прозвучали последние слова монолога Джульетты – толпа грянула аплодисментами. Громче всех хлопала и смеялась Ляля.