Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 30)
– Она у меня поживёт, – сказала Нина. – Неделя – не срок, а вернёмся с гастролей – придумаем что-нибудь.
Ляля восторженно ахнула – и кинулась подруге на шею. Калинка внимательно, спокойно посмотрела на неё, улыбнулась. Кивнула и под любопытными взглядами артистов присела в кресло первого ряда партера.
– Получается, ты мне родственница по мужниной родне, – задумчиво заметила Нина. – Питерские Бауловы с вашими в родстве через Дулькевичей. По-моему, я даже родителей твоих знаю. Вы же не кочевали никогда! Всю жизнь в «Вилле Родэ» пели! Как ты в таборе оказалась?
Калинка грустно улыбнулась. Они сидели за столом в комнате Нины. За окном синела светлая майская ночь. Звёзд над крышами Солянки высыпало столько, что даже сквозь листья старых лип и клёнов во дворе просеивалось их голубоватое далёкое мерцание. Месяц уплыл к Москве-реке, запутался там в кружевных тучках и выглядывал сияющим острым рожком из-за полуразрушенной церкви. Одуряюще, сладко пахла доцветающая в переулках сирень. Кисти черёмухи в палисаднике, казалось, светились в мягком полумраке. Давно спала за стенкой уставшая Машка. Целый день она потратила на то, чтобы отмыть, переодеть и развлечь детей незнакомой цыганки, с которой мать внезапно появилась на пороге дома. Из-за другой стены доносился ровный храп Матвея. Светлана же сидела за столом рядом с матерью, уставившись на Калинку упорным, внимательным взглядом.
– Сколько ты групп в школе окончить успела? – спросила она.
– Семь, чяёри! – улыбнулась Калинка. – В училище собиралась поступать! Меня, не поверишь, даже в фильму звали сниматься, да отец не пустил!
– Ещё бы – с такими глазищами! – усмехнулась Нина. – Ты и Веру Марецкую, и Юлию Солнцеву подвинула бы! Боже мой, да чайник же совсем остыл… Светочка, поставь нам ещё!
Светлана, взяв чайник со стола, молча вышла.
– Дочери твои тоже в театре? – проводив её глазами, спросила Калинка.
– Если бы, – усмехнулась Нина. – Нипочём не идут! Светлана моя – учительница, техникум окончила, год уже в школе работает. А Машка учится пока что. В цирковое училище просится, представляешь?! Под потолком на верёвке без юбки летать!
Калинка перекрестилась.
– Вот и я о том же! Нет, пока я жива, такого позора не будет!
Некоторое время обе женщины сидели молча. Месяц выбрался из облаков и вошёл в открытое окно прямым и светлым лучом. Зажигать свет не хотелось.
– В табор меня отец выдал, – Калинка спокойно, немного грустно смотрела в серебристый бок высокого Нининого чайника. – Приехали как-то кочевые цыгане к нам в гости, увидели меня – и сосватали. И я с мужем восемь лет там прожила.
«Какой ужас», – подумала Нина. Вслух же спросила:
– Отчего же ушла? Муж обижал?
– Не обижал, а… – Калинка запнулась. Нина поспешно сказала:
– Не хочешь – не говори. Я бы и дня в таборе не выжила, а ты – целых восемь протерпела!.. Тяжело, должно быть, было? Не выдержала – и сбежала, да?
– Не я, а муж сбежал. – пожав плечами, сказала Калинка. И больше ничего не сказала, отхлёбывая глоток за глотком остывший чай из чашки. Нина молча постукивала пальцами по скатерти.
– Отчего же ты к своим не вернулась? – наконец, спросила она. – Раз уж муж ушёл, зачем было дальше кочевать? Пришла бы к отцу!
– Я сначала так и хотела. К нашим назад, в Питер. Как цыганке без своих-то жить? А потом оказалось, что… Да ты сама ведь, верно, слышала! Помнишь, года два назад как раз случилось… Брат мой, Серёжа, он… Да ты, конечно же, слышала: все цыгане только об этом и кричали! Он на свадьбе нечаянно человека у… убил…
– Позволь-позволь… – Нина, наконец, вспомнила. И поняла, почему так мучительно вытягивает из себя слова Калинка, почему так горестно и влажно блестят её глаза. – Это же… Помню, да! В Новой Деревне парень молодой на свадьбе кого-то зарезал! Ещё все наши на суд съезжались, вся Москва только об этом целый месяц и говорила! Так это твой брат был?!
– Да… мой… Как это вышло, как получиться могло – до сих пор не пойму! – вдруг страстно, с отчаянной горечью вырвалось у Калинки, и слёзы, прорвавшись, наконец, побежали по её щекам. – Серёжа, он же… Он такой парень хороший был! Тоже училище окончил, работал! Ты бы его гитару слышала, его голос! Мы с ним всегда дуэтом в ресторане пели… Я, когда узнала, поверить не могла! Кто угодно, думала, любой другой – не Серёжа только! Да, характер, конечно, у него не медовый был, но чтобы человека… тоже цыгана… ножом!!!
Поражённая Нина только качала головой. Когда же Калинка, устав, наконец, крепиться, уронила лицо в ладони и чуть слышно расплакалась, Нина встала, подошла и обняла её. Поглаживая трясущиеся, худенькие плечи Калинки, мягко спросила:
– Кажется, там всё миром решилось? До милиции не дошло? Не посадили парня?
– Вот ещё, какая милиция… Мы цыгане! Сами справились. Договорились… Старики всё уладили, – всхлипывая, объясняла Калинка. – Не пошли род на род драться – и то слава богу. У того цыгана убитого жена, дети остались… Наши той семье большие деньги заплатили. А Серёжу с той поры никто из цыган не видал. Ушёл, говорили. Совсем из Питера уехал. Даже мама не знала, куда. Два года уже прошло – а я про него так ничего и не слыхала. Одно знаю: не мог он нарочно человека убить, не хотел! Отец после того слёг, бедный. С сердцем худо делалось, доктор даже сказал – всё, попа надо… Но, слава богу, отлежался. Мать в
Нина только вздохнула. Калинка шёпотом продолжала:
– И я тогда подумала: ну куда же ещё я-то к отцу на голову свалюсь? Приду – что скажу? Что муж выгнал? Доконало бы это отца совсем! Столько позора ему на голову: сначала Серёжа, потом – я … Нет, ему, понятное дело, про меня рассказали давным-давно, гвоздя в мешке не спрячешь… Но одно дело – когда болтают, а другое дело – вот она, дочка, на пороге с детьми стоит! Была – таборная, стала – невесть какая! Не смогла я, понимаешь? Не хватало мне, ко всем несчастьям, ещё отцовскую погибель на душу принять… Подумала – может, сама устроюсь как-нибудь? – Калинка зябко передёрнула плечами, словно в открытое окно повеяло холодом.
– Конечно! – подхватила Нина. – У тебя ведь семилетка за спиной! Ты на хорошую службу устроиться могла бы! Я десять лет машинисткой и стенографисткой по конторам проработала, пока в театр не пришла!
– Я же так и хотела поначалу, – тяжело вздохнула Калинка. – Учётчицей при молочном хозяйстве в Серпухове работала – так уехать пришлось! Директор, гаджо, сукин сын… Приставать вздумал! Я ему чуть не отгрызла всё на свете – так он давай мне милицией грозить! Скажу, кричал, что ты со склада продукты выносишь, ты цыганка, кто тебе поверит? Ну, я и расчёта ждать не стала: детей в охапку да бегом из города!
Нина понимающе кивнула. «Конечно… С такой красотой, с такими глазами – и к гаджам на работу! Ей же, верно, прохода не давали… А цыган рядом нет, вступиться некому. Бедная…»
Калинка, не глядя на неё, ожесточённо продолжала:
– Уехала в Тулу, там на швейную фабрику пошла, встала на очистку. Тоже, двух недель не прошло – мастер глаз положил! Ходил-ходил кругами, я всё отшучивалась… А потом раз! – нитки пропадать начали! Инструмент мой поломался! А мастер, сучонок этакий, поёт мне: «Пойдёшь со мной – всё опять на своём месте окажется, а не пойдёшь – начальству скажу, что цыганка матерьял ворует и на рынке продаёт!» И тоже мне пришлось в одночасье из города сбежать! А ведь зима уже на носу была! Вижу – дела плохи, поехала во Псков: там у меня дальняя-дальняя тётка жила, седьмая вода на киселе. Ну, поначалу всё хорошо было! Там наши цыгане артелью работали, сидели бабы на расфасовке, овощи перебирали да чистили… Не поверишь, я целую зиму как в раю прожила! – Калинка протяжно, счастливо вздохнула, помолчала, вспоминая. – Идёшь на работу, норму выполняешь… Никакой тебе беготни с картами по чужим домам! Не кричит на тебя никто, не ругает, прочь не гонит, милицией не грозит… Коленька у меня в школу пошёл! Я ему и ботинки, и одёжку, и пальтишко даже купила! А весной, чтоб им пусто было, раз! – и сваты приходят! От одного цыгана тамошнего! Жениться на мне, дурак, захотел!
Нина невольно рассмеялась.
– Отчего же дурак? Очень даже мужика понять можно!
– Да чтоб им всем провалиться!.. – с чувством выругалась Калинка, стукнув кулаком по столу так, что звякнули чашки. – Зачем он мне сдался?! Вдовец, детей пять человек осталось! Плюнула я – да уехала! Мне сказали – в Москве тоже артели есть, цыгане работают! Я приехала – дэвлалэ, дэ-эвлалэ-э… – Она схватилась за голову. – Полна Москва цыган, кто только сюда не съехался! Все окраины в таборах, как в заплатках! И никто не знает, где ту артель искать! Да ещё милиционеры эти, чтоб их наизнанку вывернуло да по щебёнке проволокло!.. На каждом шагу стоят да всё документы просят! А какие у меня документы?!
– Ты про это и песню сложила? Ту, которую сегодня нашим пела? «Сыр яда форо…»
– Не поверишь – сама сложилась! – Калинка всхлипнула. – Сидела как-то вечером на вокзале, дети уж спят. А мне отчего-то так грустно сделалось… Сижу и думаю: «Да что же ты за город такой, Москва…» Запела, запела понемножку – а к утру песня вышла!
Она слабо улыбнулась, вытерла набежавшие слёзы. Отвернулась к тёмному окну. Вошла Светлана с горячим чайником, принялась разливать заварку и кипяток по чашкам. Негромко сказала: