Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 26)

– Эй! Дырза! Что ты там губами шлёпаешь? Громко скажи! Или с голодухи собственный язык съела?! – залилась хохотом Юльча. Анелка с силой толкнула её в плечо, но Юльча лишь отмахнулась, продолжая смеяться. Патринка повернулась и ушла в шатёр. Впервые в жизни ей нестерпимо хотелось убить человека. И не человека даже… Собаку. Мерзкую суку Юльчу.

Отец пришёл поздно: над полем уже плыла, продираясь сквозь лохмотья туч, жёлтая, тревожная луна. В таборе горели костры, пахло куриным супом, слышался девичий смех, детские крики. Патринка за весь вечер так и не вышла из шатра. Рупишка осталась с ней, хотя Анелка приходила звать к ужину их обеих. Сёстры сидели, как нахохлившиеся воробьи, на старой перине и смотрели в угол, откуда доносился глухой кашель матери. Вскоре кашель утих: измученная Магда заснула. Скорчившись в комок (желудок крутило от голода), Патринка слышала, как отец присел у шатра, принялся разводить огонь. По его дыханию, по его движениям Патринка почувствовала: отцу уже рассказали… Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, она вышла из шатра.

– Дадо, я сейчас чай сделаю.

Отец поднял на неё глаза – и Патринка попятилась. Одними губами спросила:

– Что ты?..

Ужас, как ледяной кусок, провалился в живот. Ещё никогда она не видела у отца такого взгляда.

– Что ты… что ты, дадо?.. Может быть, в самом деле собаки вытащили! Может, Юльча нечаянно уселась… Может быть…

– Не может, – глухим, чужим голосом перебил её отец. – Не может! – И повторил ещё раз, чуть слышно, яростно. – Не может…

И больше не сказал ничего. И сидел сгорбившись, неподвижно, глядя остановившимися глазами в тлеющие угли. Патринка, загнав голодную сестрёнку в шатёр, забилась вместе с ней под перину.

«Завтра в город пойду… Права Анелка, сколько можно о пустяках думать? Пойду, нагадаю, хоть что-то принесу, может, полегче станет…»

По полотнищу шатра забарабанил дождь. Капли шуршали монотонно, успокаивающе. Понемногу Патринка стала дремать.

Среди ночи она проснулась. Было темным-темно, капли всё так же постукивали по шатру. Приподняв голову, Патринка увидела, что угли костра давно погасли, но отец всё так же сидит возле них, низко опустив голову и словно не замечая дождя. «Надо его позвать…» – подумала Патринка. И в тот же миг уснула снова.

– Дочка, вставай. Идём.

Патринка подняла голову. Было ещё так рано, что тень отца едва отпечатывалась на отсыревшем от росы полотнище.

– Вставай!

Недоумевая, Патринка выбралась из шатра. Табор спал. Ещё не поднимались даже молодухи. Палатки были до самых верхов, словно молоком, залиты туманом.

– Куда мы пойдём, дадо?

Отец не ответил. Патринка побоялась повторить вопрос.

Вдвоём они молча шагали по пустой дороге, всё больше светлеющей в рассветных лучах, под писк жаворонков и чирков. Над цветущим полем поднималось утро – ясное, свежее, умытое, искрящееся радужной росой, – а в сердце Патринки снова неумолимо вставал проклятый вчерашний день. Издевательский смех цыганок, бессильные, сухие слёзы матери, её седые косы, выпавшие из-под линялого платка… Искоса она поглядывала на отца – и сердце сжималось от непонятной тревоги. «Куда мы идём? Зачем? Что он придумал?»

Отец с дочерью миновали заставу, пересекли несколько тихих, зелёных переулков, перешли площадь, оказались на широких, многолюдных улицах. Уже ревели заводские гудки, люди спешили на работу. По асфальту стучали женские каблучки, слышался смех, оживлённые разговоры, звенели трамваи, гудели автобусы. Несколько раз Патринка ловила удивлённые взгляды, брошенные на рваный пиджак отца с плохо залатанным локтем, на его полуистлевшую рубаху, на разбитые, порыжелые сапоги.

«Нас же сейчас арестуют! Почему он другую рубаху не надел, есть же! И куда мы идём? Сейчас спросят бумаги, и…»

Но отец, казалось, не думал обо всём этом. Он просто шёл и шёл, угрюмо глядя себе под ноги. И остановился в конце концов перед незнакомым Патринке домом с медной табличкой у входа.

Патринка с ужасом посмотрела на дверь, из которой прямо на неё вышли, ожесточённо споря, два милиционера в белых гимнастёрках. Затем непонимающе дёрнула отца за рукав.

– Дадо, здесь же начальники… Идём отсюда! Скорее!

Отец вздрогнул, словно только сейчас осознав, что дочь стоит рядом. Повернувшись, внимательно и долго смотрел на неё, словно обдумывая что-то. И этот взгляд напугал Патринку так, что ей смертельно захотелось развернуться и бегом кинуться прочь.

– Дадо… – прошептала она, невольно отступая. – Что с тобой, дадо?

– Послушай меня, девочка, – хрипло, тихо сказал отец. – Пойдёшь со мной. Будешь слушать то, что я скажу, – и молчать. Молчать, пока я не велю говорить. Или плакать. Так, как мы раньше делали. Когда одни кочевали. Ты помнишь, что надо делать? Понимаешь меня, доченька?

– Да… – едва смогла вымолвить Патринка. Йошка одобрительно кивнул. Натянул на самые глаза старую шляпу, крепко взял полумёртвую от страха дочь за руку и, дёрнув на себя тяжёлую дверь, шагнул в отделение милиции.

В узком коридоре отец вежливо прикоснулся к локтю пробегавшего мимо с озабоченным видом милиционера.

– Что вам, товарищ? – замедлив шаг, нетерпеливо спросил тот.

– Родненький, мне бы начальника! – жалобным, дрожащим голосом попросил Йошка. – Самого главного! Беда у меня… Дочь продать хотят!

– Что?.. – Парень лет двадцати в белой гимнастёрке ошарашенно уставился сначала на землистое, рябое, убитое лицо оборванного цыгана, затем – на перепуганную босоногую девчушку, которую он держал за руку.

– Та-ак… Присядьте здесь на минутку, товарищ. Никуда не уходите и ничего не бойтесь. Отсюда вашу дочь уж точно никто не заберёт! Сейчас узнаю, на месте ли товарищ Качанов.

Через несколько минут отец с дочерью уже стояли в маленьком кабинете с открытым окном, из-за которого доносился звон трамваев. Седой человек в тёмно-синем кителе, нахмурившись, спокойно сказал:

– Садитесь, товарищ. И вы, гражданочка. Как вас зовут? Что произошло? Кто угрожает вашей дочери?

Повинуясь взгляду отца, Патрина села прямо на пол у стены.

– Есть же стул, – мягко сказал человек в кителе.

– Простите, товарищ, она грязная, испачкает ещё… Меня Йошка зовут, Йошка Ботошани, я цыган… таборный цыган!

– Вижу. Что у вас случилось, товарищ Ботошани?

С этой минуты Патринка совсем перестала понимать, что происходит. Просто сидела на полу, вжавшись спиной в дверцу шкафа, ручка которого больно колола спину. И смотрела на отца так, будто видела его не наяву, а в бредовом, ни на что не похожем сне. А Йошка, прижимая к груди смятую шляпу, весь подавшись вперёд, говорил то умоляюще, то грозно, то обречённо, то повышая голос, то спускаясь на горестный шёпот. Никогда в жизни Патринка не слышала, чтобы отец так много говорил.

– Они богатые, товарищ начальник, им всё в таборе можно! Вы видите, какой я? Вы видите, во что моя Патринка одета? Наши женщины целыми днями с голодными детьми побираются по улицам – для них! Они их заставляют воровать – наши бароны! Каждая семья должна им платить! Платить каждую неделю – не то убьют! Целый табор чуть не с голоду дохнет, последние гроши им отдаёт – а им всё мало, мало! Мы все погибаем из-за них! Цыгане молчат, боятся: у всех же малые дети… Бароны в золоте с ног до головы, у каждого в палатке – кастрюля с золотом стоит! Их жёны и дочери – как царицы, а посмотрите на мою! – Голос отца дрожал. Он обернулся к дочери, схватил её за плечо, вынуждая подняться, потащил к столу начальника. Растерянная Патринка не сопротивлялась.

– Вот! Посмотрите на мою девочку! Ей всего пятнадцать лет! Сын барона хочет её себе в жёны! Я должен её отдать, иначе меня убьют! Мою старшую дочь они уже убили, эти кровососы… Поверьте мне, товарищ начальник, эти бароны – все убийцы и шпионы!

– Как вы сказали, товарищ Ботошани? – негромко и, казалось, равнодушно переспросил начальник. – Шпионы? Вы отдаёте себе отчёт…

– Истинная правда, товарищ начальник! – Отец ударил себя кулаком в грудь. – Никто другой вам не скажет, цыгане боятся, но я – я знаю! Они служат румынскому королю! Мы перешли границу для того, чтобы баронам было легче делать здесь свои дела! Когда мы работали на заводе в Харькове, они…

– Минуточку. Вы готовы подписать свои показания?

– Я могу даже всё написать сам! И поставить подпись! Я грамотный!

– Замечательно. Вот бумага, перо. Пишите всё, что вы тут рассказали, как можно подробней. И о дани, которая взимается с табора, и об убийствах, и об угрозах. И о том, что вашу малолетнюю дочь покупают в жёны. Особенно подробно – о шпионаже в пользу румынского правительства! Непременно перечислите имена и фамилии ваших баронов. Ничего не бойтесь, с этой минуты вы – под защитой советской милиции!

– Спасибо… Спасибо, дорогой начальник… Спасибо, миленький… Щей, джятар катхар, ажюкир ман[48]…

Патринка поднялась на слабеющих ногах. Поклонилась, хотела было сказать «до свидания» – но язык не шевелился во рту, пересохшем от страха. Начальник встал из-за стола сам, подошёл к ней. Неожиданно улыбнувшись, провёл рукой по спутанным Патринкиным волосам.

– Действительно – красавица цыганочка! Не бойся, девочка, тебя никто не выдаст замуж против воли. В советском государстве такое не пройдёт! Мы защитим и тебя, и всю твою семью. А вы, товарищ Ботошани, на самом деле молодец, что осознали, наконец, необходимость…