Анастасия Демишкевич – Там мое королевство (страница 22)
– Профессиональной танцовщицей.
– И зачем тебе это?
– Затем, что, когда ты умрешь, ты не превратишься в перегной. Ты будешь спать долго-долго под землей. А я буду приходить к тебе каждую ночь и отплясывать на твоей могиле, так что ты глаз не закроешь.
После этого мы с теткой неделю не разговаривали. Стоит ли говорить, что выборы прошли не очень удачно, директор Анского НПЗ отправился мотать срок, а я на заслуженную пенсию. Лева Зорькин был верен себе и отправился на село.
В день, когда я окончила университет, директора выпустили из тюрьмы. Не буду слишком уж оригинальничать и скажу, что жена от него давно сбежала, а бывшие друзья и коллеги считали его мерзотным извращенцем. В моей жизни тоже произошло много всякого. Открытки от мамы с папой больше не приходили.
На выпускной я не пошла. Меня там никто не ждал. С тех пор, как я завершила свою карьеру, меня никто нигде особенно не ждал. Разве что тетка, но она ждала продукты из магазина, которые я приношу, а не меня.
Я до сих пор так и не узнала, почему Лева Зорькин неожиданно отстал от меня, но благодаря ему я поменяла унылую школу на унылый университет, а тетушка еженедельно может получать свои покупки.
Чтобы как-то отметить конец своего студенчества, я купила бутылку вина и пошла к реке, делающей живописный изгиб неподалеку от НПЗ. Освободившийся директор сидел на берегу и курил. Я не сразу его узнала, он утратил былую пышность и рассыпчатость форм и даже стал каким-то жилистым. Он больше не был гномом, и это было самым печальным. Я подошла и аккуратно дотронулась до его плеча. Директор или не узнал меня, или не удивился.
– Здравствуйте, рада, что вы здесь, – ласково сказала я и села рядом. Мысль о том, как круто сожительствовать с бывшим зэком старше меня на сорок лет, к счастью, быстро перестала казаться такой уж крутой. Директор молчал, я тоже не спешила начинать разговор.
Мимо ковылял Лева Зорькин с бутылкой пива в руке, увидев нас с директором, он замахал руками, как старым друзьям.
– Вот мы и снова все вместе, – Лева плюхнулся на траву и глуповато улыбнулся.
Директор хмыкнул и недобро покосился на меня.
– Выпускной, что ли, сегодня? – спросил он, глядя на мою университетскую мантию.
– Да, – ответила я.
– Вот и у меня выпускной, – усмехнулся директор.
– Поздравляю.
– А я развелся, – невпопад сообщил Лева.
– Поздравляю, – директор похлопал Леву по плечу.
А я подумала: как здорово, если бы мы зажили где-нибудь все втроем, такой настоящей счастливой семьей. У нас был бы большой старый дом в каком-нибудь захолустье и собака. Обязательно собака, большая и лохматая, а не какой-нибудь презренный той-терьер. По вечерам мы бы читали книги и играли в шахматы: я с Левой против директора, я с директором против Левы, – можно было придумать много всяких комбинаций.
Знаю, в моей жизни было много всего фантастического, но это, пожалуй, было бы уже слишком.
Вечная весна
Дядя Виталя уже с трудом помнил, как оказался на окраине города в богом забытой обшарпанной пятиэтажке. Как ему досталась квартира на четвертом этаже в пятом подъезде, он тоже не очень понимал.
Помнил только, как однажды бабушка тогда еще просто четырнадцатилетнего Виталика привела его в эту квартиру и сказала: «Ну все, теперь ты будешь тут жить».
– Как жить? Один? – удивился Виталя. Бабушка жила совсем в другом месте, с ней жил кот и ворчливый неродной дедушка. Почему Виталя теперь будет жить в этой неопрятной двухкомнатной квартире, в его маленькой голове не укладывалось.
– Теперь это твой дом, – отрезала бабушка.
– Но дом там, где живет моя семья! – не выдержав такого непонятного хода вещей, вскрикнул Виталя.
– А ты будешь жить один.
– Но почему?
– Это твое наказание. Считай, что тебя в угол поставили.
– Но я же ничего не сделал! – кричал Виталя в закрывающуюся перед ним дверь.
Бабка приходила к нему раз в неделю, приносила банку супа, банку каши и другую домашнюю еду, спешно прибиралась, но на любые расспросы Витали отвечать отказывалась. Теперь будет так – и всё тут.
Была весна, пронзительная, прохладная, тоскливая. Виталя плакал каждый день. Обида и непонимание – за что с ним сделали такое – так сильно резонировали с этим голубым небом, щебетом птиц, ощущением, что все оживает, что он навсегда запомнил ее. Ему казалось, что теперь весна будет вечной. И даже зимой и жарким летом он чувствовал эту пронзительную тоску, которая бывает только весной.
С бытом Виталя примирился быстро: он составил себе четкий распорядок и следовал ему, чтобы не было времени думать о том, почему с ним так поступили. Завтрак, школа, прогулка, уроки, прогулка, книга. Книга, пока не заснет.
Виталю перевели в другую школу поближе к новому «дому». Устроили все так, как будто родители все время в разъездах, и никому нет до него дела, да дела никому и не было. Даже новым одноклассникам. Над ним даже не издевались, а просто сторонились, как будто он был заразный. Даже то, что Виталя жил один в квартире – привилегия, доступная далеко не каждому четырнадцатилетнему, – никого к нему не привлекала. А ведь такой мощный ресурс должен был сделать его королем местных пацанов, но даже это не помогло.
Странный высокий парень с серыми глазами, которые как будто постоянно что-то искали, но не находили, не интересовал никого.
Единственными, у кого неожиданно появившийся мальчуган вызывал интерес, – были соседи по подъезду. Людьми приличными их можно было назвать с большой натяжкой. Явно сумасшедший дед Виктор Адольфович, уличенный несколько раз в поджигательстве; любительница крепенького и сплетница тетка Леонидовна (имя ее, кажется, никто не знал); неблагополучная семья из двух человек – Вова и Лида (последней, видимо, частенько доставалось от мужа, о чем красноречиво говорили причудливые россыпи синяков); наконец, пожилые супруги Труфановы, страдающие от того, что дочь не приезжает к ним с единственной внучкой, потому что квартира их завалена хламьем настолько, что туда едва протиснуться можно.
Детей в подъезде вообще не было, как будто их выкосила какая-то невиданная детская болезнь.
Вот именно от таких людей бабушка всегда говорила Витале держаться подальше, а получается – прямо к ним его и привела. Как будто спрятала ото всех в самом плохом месте, где искать точно никто не будет. «Но кто – эти все?» – часто спрашивал себя Виталя.
Виталя был мальчик добрый и негордый, а еще смышленый, поэтому, быстро поняв, что другой компании у него не предвидится, постарался примириться и даже если не полюбить, то пожалеть своих соседей.
Последний раз бабушка пришла, когда ему исполнилось восемнадцать, принесла почему-то пасхальный кулич с одной свечкой.
– Теперь ты сам по себе.
– Я давно уже сам по себе, – грубовато ответил Виталя.
– Нет, теперь ты совсем сам по себе, я свой долг выполнила, больше я не приду.
– Нашла чем удивить.
– Задуй свечку и помолись, как я учила. И к нам не суйся. Оставляю тебя с богом, – сказала она и ушла – в этот раз действительно навсегда.
А Виталя поплелся в угол, повернулся к нему лицом, задул свечку и съел кулич: неаккуратно, жадно, размазывая по большому рту. Пока жевал, прямо с набитым ртом повторял бабкину молитву, которая скорее была похожа на заговор:
Так и простоял Виталя в углу больше двадцати лет. Пока не привык, и «угол» не стал ему домом. Как будто под его давлением Виталя постепенно горбился, скрючивался, старел, казалось, гораздо быстрее своих лет. Вот так, незаметно для себя, но совершенно очевидно для всех остальных, он и превратился в дядю Виталю.
Распорядка жизни дядя Виталя не нарушал: школу сменил техникум, потом – работа каменщиком, неизменные прогулки в лесу, книга на ночь, молитва перед сном, а еще у Витали появилось увлечение – он стал вырезать из камня и даже оборудовал в квартире небольшую мастерскую.
Привычки и пристрастия соседей не коснулись дяди Витали. Как ни старались привить ему любовь к алкоголю, сквернословию и сплетням, Виталя только отнекивался и предлагал научить резать по камню или в лес сходить погулять.
«Чокнутый, но безобидный», – думали соседи. «Что же не так со всеми этими несчастными людьми. – думал дядя Виталя. – Годами живут здесь беспробудной мрачной жизнью, и ничего не меняется, никто не переезжает, не въезжает, даже не умирает никто. А может, все дело в этом месте – в подъезде? – размышлял он. – У других вон в доме все в порядке: работают, машины покупают, дети бегают, и только здесь ничего путного не происходит».
Вскоре дядя Виталя стал замечать странности, происходящие с подъездными обитателями, что только подтвердило его догадки и еще больше разжалобило его по отношению к соседям.
Леонидовна
Поскольку Леонидовна была самая разговорчивая, то что-то неладное дядя Виталя впервые заметил именно с ней.
Леонидовна была из той породы женщин, которые как будто сразу же родились тетками. В семнадцать лет она уже выглядела на сорок, была крупная, рукастая, с большим широким лицом и выдающимся бюстом, охочая до всяческих сплетен и жутких семейных историй.
Может быть, наслушавшись таких историй в юности, свою семью Леонидовна заводить не стала. Ей нравилось жить одной: есть макароны со шкварками из сковородки, смотреть мыльные оперы, не брить ноги, ругаться матом и не обслуживать никаких спиногрызов и их хлипеньких папашек. При всей своей культивируемой бессемейности, у всех неженатых мужчин, попадавших в ее поле зрения, Леонидовна непременно спрашивала: «Жениться когда собираешься?» Для женщин у нее был заготовлен другой вопрос: «Рожать-то думаешь?» Если ответ Леонидовну не удовлетворял, она вспоминала и про часики, и про стакан воды, который некому будет подать, и зачем-то про то, что дети вытянут из тебя все жилы, а потом разъедутся по заграницам.