Анастасия Борзенко – Мечта мечты (страница 9)
Ее взгляд преобразился, глаза покрыла прозрачная пленка слез. Она провела рукой по его щеке. Как по моей, когда-то…
— Все это глупости. Глупости.
Семен обнял Ее за плечи.
— В следующий раз мы обязательно сходим, хорошо?
Она горько улыбнулась и кивнула головой. Тихо сказала:
— Хорошо. В следующий раз. У меня заболит горло, я знаю. Либо побьют все лампочки в фонарях. Во всем городе, дураков и реалистов.
Семен. Что же ты делаешь с ней, Семен?
Некоторое время спустя Она нарушила возникшую между мной и Семеном «дружескую» беседу ни о чем. В шубке, которая удивительно ей не шла. В глупой смешной шапке, которая Ее удивительно уродовала.
— Ты куда? — Семен спросил несколько даже резко.
Она удивилась вопросу.
— Прогуляться. Ты не хочешь, а я решила, что с тобой или без тебя, но должна быть на улице.
Тоже говорила без свойственной Ей мягкости. Назревала ссора, я это почувствовал прежде, чем Семен успел ей ответить.
— Я пойду, пожалуй. Рад был встрече.
Я сказал неправду, конечно. Чего радостного в наблюдении того, как обижают друг друга близкие тебе люди. Я вышел на улицу, и лицо окропило сразу настоящей свежестью зимней ночи. Боже, как Она была права! Такая чарующая красота не оставила равнодушной даже мою атрофированную от реальности натуру.
Все, как Она говорила — фонари, каскад снега …
Я увидел Ее. Глаза блестели, и вдруг я подумал, что эта шубка Ей очень идет, а эта глупая шапка… В общем, назвал бы ее какой угодно, но точно не глупой.
— Я же говорила. Ты тоже чувствуешь?
Я вопросительно повернулся в сторону подъезда. Она покачала своей хорошенькой головкой.
— Нет, Семен не выйдет. А ты правда хочешь домой?
Ну что мог я ответить Ей? Той, которая была напротив, так близко. Одна. Наконец, одна. В окружении сказочной зимы.
Снег под ногами хрустел, казалось не как обычно. Мне нравился той ночью этот хруст. И еще ощущение ее руки на себе. Она постоянно падала, цепляясь за меня, а я глупо цеплялся за эти кратковременные секунды. Нас разделяло молчание. Я думал о Ней, о Она… о Семене, наверное. Но я не заметил тени печали или грусти на ее личике.
— Знаешь, я… Не люблю Семена.
Сказала внезапно. Сказала, подняв глаза к звездам. Обычно глаза поднимают вверх, чтобы произнести совершенно противоположное. Мне даже стало немного совестно. Я почувствовал маленькое зарождение великой Надежды в глубине себя.
— Без него пустота… С ним — та же пропасть… Лечу вниз, но не могу свалить это на него…
Я вспомнил наш с ней разговор и ее рассуждения о любви. Тогда, когда она была Маргарита.
— Опять притворяешься, хочешь, чтобы все это было…
Перебила меня. Подошла вплотную. Серьезность Ее взгляда меня смутила. Эта женщина извела мою душу полностью, измотала.
— Я жалею, что он не ты.
И пошла вперед.
Как я не любил, нет, просто ненавидел это в Ней — фразы, имеющие для меня смысл, а для Нее… Ничего для Нее они не значили. Я дернул Ее за рукав. Развернул к себе лицом.
— Поясни. Первый раз прошу тебя об этом, — я презирал себя в тот момент за то, что голос глупо срывался.
— А нечего пояснять. Я хочу любить его, но таким, как ты. Он не такой. Поэтому я его не люблю.
Как я хотел сказать, нет… Спросить. Нет, закричать. Ну почему же тогда, почему?
— Почему я не могу любить тебя? — Она сама задала вопрос, который я еле мог сдерживать в себе.
— Потому что я хочу любить именно этого мужчину, а не другого. Вся эта картина, которую ты наблюдал у нас — это всего лишь от бессилия. — Она приложила теплую ладонь к моим губам: — Нет, помолчи. Я безумно хотела, чтобы он сказал о том, о чем я ему говорю весь этот вечер. Я знала, с самого начала знала, что он не поймет. Но, боже как мне хотелось, что бы он сам сказал. САМ. Даже заплакала от бессилия перед этим. Не хочу быть с ним. Но хочу, чтобы он был таким, каким я хочу, чтобы он был…
— Ты глупая, какая ты глупая, — я не смог сдержать себя.
— Что я могу поделать?
Она тряхнула своей шапочкой. Глупая женщина в глупой шапочке. С нее посыпался снег. Что-то во мне словно оборвалось в ту секунду. Я понял, что совершу глупость, но было уже все равно. Подозрительно спокойно и все равно.
— Не слушай меня Федор.
Я и не слушал. Я лишь смотрел на Нее. Я… Ну как на бумаге передать все это? Боже, как?!!!!!!!!!
— На самом деле, я люблю его. Наверное, просто он не такой, как хотелось. Пусти.
Она вырвала руку. Нагнулась, подхватила горсть снега с земли. И приложила его к лицу.
— Ты что? Он грязный! — я оттолкнул Ее.
Она потеряла равновесие и села в сугроб. Говорила тихо. Но я слышал эти слова. И мне было жаль Ее как никогда.
— Скажи, что за глупые шутки? Я не выбирала его. То есть, выбрала его какая — то часть меня, но я не хочу этого. Не хочу его любить. Я это уже не я. Не могу заставить себя не думать о нем. Не злиться на него из-за его примитивности. Мне небезразлично, понимаешь, что он такой? Я не хочу обращать на это внимание, просто очень хочу отпустить его, как и всех до него когда-то, с недостатками и изъянами, которые мне не нужны совершенно.
Я попытался поднять Ее за воротник. Шапка соскочила. Волосы. Ее волосы покрылись бесконечным количеством снежинок. Ее ресницы утонули в их количестве. Ее губы. Ее губы… Какие они влажные. Какие теплые. Я задрожал от их теплоты. Боже, какие они родные. Я сейчас умру, наверное… Нет, я даже готов на это, лишь бы все не заканчивалось… Нет, я уже умер и попал в рай. Скорее ад. Неважно, неважно!
Она… Она молча отодвинула меня. Вытянула вперед руку, жестом давая понять, чтобы я не смел более. Ушла.
Просто затерялась в водовороте снега. Я сам набрал этой белой массы и приложил к своим вискам. Не горячим, огненным он мне показался. Ее шапка лежала у меня под ногами, я поднял ее и прижал к груди как самое родное в жизни. Она никогда не спрашивала о ней. А я все храню, и она истерлась от моих прикосновений за столькие годы.
Думаю — счастье только со стороны наблюдается. Отчего-то оно настолько явно настолько близко. И глупо, и больно от того, что люди его не видят.
И когда сам, в минуты ощущения полного одиночества и боли, где — то внутри себя думаешь, под каким углом нужно повернутся, чтобы увидеть?
Лида не видела своего счастья. Не потому что не хотела, а потому что просто не способна на это. Сейчас я это понимаю.»
Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.
— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — посмотри на меня, я старик…
Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватало на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.
— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.
Она кивала, но продолжала плакать.
— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.
— Мне кажется… Кажется…
Она стояла у меня в дверях. Вся мокрая от дождя. И рыдала. Было поздно. Холодно. Я испугался за Нее очень, подхватил и обнял. Вся одежда просочилась водой, Ее липких волос и моего лица касались Ее губы.
Мне всегда казалось. Хотелось. Хотелось, чтобы Она нуждалась во мне. Опекать, обнимать, целовать Ее. Защищать. Это мне необходимо было до безобразия. Но я видел в этом определенное великолепие отношения мужчины к женщине.
Она сжимала крепко, обеими руками горячую чашку, и кажется, Ее нервное состояние менялось на привычное мне спокойное, в котором я находил некоторую мягкость поведения. Она смотрела в одну точку. Долго. Тряхнула головой так, что мокрые волосы коснулись полуобнаженной груди. Куталась в мой плед и не знаю, намеренно ли спустила край немного за пределы дозволенного приличиями.
— Федор. Некоторое время назад казалось, что умру. От страха.
Ее взгляд остановился на мне.
Она потянула край пледа к ногам. Я старался не смотреть.