Анастасия Боровик – Сними очки, ботаничка (страница 9)

— У меня тоже, ясно! А что ж ты раньше об этом не напоминал? — язвлю я, чувствуя, как на щеках разливается краска.

— А надо было? Тебе было проще ко мне подкатить? — он ухмыляется, и я аж открываю рот от наглости. В горле пересыхает, и кажется, начинаю заикаться.

— Да я… я никогда бы…

Глубоко дышу, как учат на курсах первой помощи — вдох на четыре счета, выдох на восемь. Закрываю глаза, пытаюсь поймать хоть крупицу спокойствия. Открываю — Витя все так же держит меня, его взгляд внимательный и любопытный. Решаю попробовать спасти себя. Один раз он меня уже не сдал — может, и сейчас войдет в мое положение.

— Слушай. А ты можешь сейчас сделать вид, что ты меня не видел и не знаешь?

— Зачем мне это? — дотошно интересуется он, и его бровь ползет вверх.

Какой же зануда. Стискиваю челюсти, мысленно представляя, как буду молоть его кости в порошок. Сейчас даже начинаю сомневаться: точно ли я маленькая безобидная черепашка, или во мне просыпается настоящий кровожадный доисторический ящер, загнанный в угол. И виной тому — исключительно Виктор Александрович.

— Я могу делать за тебя физику… — говорю я, пытаясь вложить в голос максимум сладости и покорности.

Он кривится, будто съел лимон, а я решаю зайти с козырей.

— Вообще-то я знаю, что у тебя по ней четверка. Можем с легкостью довести до пятерки.

— А знаешь, Мира, у тебя и правда получается с легкостью доводить... только до белого коленя,— парирует он, и в его глазах вспыхивает настоящий, живой интерес. — Давай дальше предлагай, становится увлекательно.

— Литература? Но я сочинения тяжело пишу. Не понимаю, что там они хотят сказать. Точнее, понимаю, но Наталья Владимировна говорит, что у меня нестандартное мышление. Мы когда «Анну Каренину» разбирали, я сразу сказала, что она страдает большим депрессивным расстройством с элементами обсессивно-компульсивного расстройства. А муж у нее нормальный, трудолюбивый, дисциплинированный, но она куда понеслась, а вот этот…

— Все, стой, — Витя закрывает мне рот ладонью. Его кожа пахнет тем же древесно-цитрусовым ароматом. Он явно скрывает ухмылку, но по дрожанию его щеки я понимаю, что ему смешно.

Я мычу, давая понять, что буду молчать, и он опускает руку.

— Но я могу писать за тебя сочине… — мой рот снова оказывается закрыт. Клюев наклоняется еще ближе. Его дыхание касается моей кожи.

— Пожалуйста, Мира, мне не нужна помощь с уроками, — говорит он тише, и в его голосе внезапно проскальзывает что-то серьезное. — Я никому не скажу, что тебя видел. Обещаешь молчать?

Я быстро-быстро киваю, сердце колотится где-то в горле. Он отпускает свою руку с моих губ, но его вторая рука все так же держит меня за локоть — тепло его пальцев кажется теперь почти обжигающим.

— Я тогда пойду?

И именно в этот спасительный момент, когда я уже решила, что всё идет как нельзя лучше, раздается голос Мити Фомина:

— Витек, вот ты где! Наконец-то я тебя нашел.

Мы поворачиваем головы одновременно и упираемся взглядами в Фомина.

— А почему ты держишь Славу? — и теплый, открытый взгляд Мити тут же леденеет, становясь настороженным.

Внутри все обрывается. Нужно принимать свой конец смиренно. Идти на плаху с высоко поднятой головой. Скажу — это эксперимент такой, все знают, что у меня с головой не все в порядке, и отстанут. Рука Вити вдруг сжимается сильнее. Поворачиваюсь к нему и вижу его сжатую челюсть и напряженный взгляд. Он-то чем недоволен? Смотрю умоляюще, шепчу беззвучно, одними губами: «Пожалуйста».

Он отпускает мою руку.

— Слава, значит… Не держу, а столкнулся с ней и помог, чтобы не упала от… — он понижает голос так, чтобы слышала только я, и в его глазах вспыхивает озорная искра, — …диссоциативного расстройства идентичности.

И я вижу, как он проводит рукой по своим темным волосам, явно довольный своей гениальной, по его мнению, шуткой в такое сложное для меня время. Но я молчу — сейчас он мой единственный гарант безопасности.

К нам подходит Фомин и начинает меня разглядывать с беспокойством:

— Ты не ушиблась?

Я неловко отстраняюсь от его осмотра, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Мой голос становится неестественно сладким и тонким:

— Нет, все хорошо.

Смотрю на Витю, а он на меня — точно так же, как тогда в раздевалке. Ему чертовски интересно, чем закончится этот спектакль. Или ему все-таки нужно сочинение по литературе в обмен на молчание?

— А почему уходишь так рано? — продолжает допрос Фомин, и впервые во мне вспыхивает раздражение к нему.

Шел бы уже танцевать. И, видимо, мое лицо выдает всю гамму чувств, потому что он беспокойно спрашивает напрямую:

— Ты не передумала насчет завтра? В четыре у фонтана?

Хром тебя возьми, Фомин!

— Не-е-ет, конечно, — блею я, судорожно перебирая пальцами. — Просто подруга плохо себя чувствует, уйти надо было.

— А может, познакомишь меня заодно со своей подругой Викторией, которая знает три языка… английский, русский и китайский, вроде? И бегает еще постоянно.

Я кашляю, давясь собственным враньем, и смотрю на Витю. Он, кажется, буквально читает меня как открытую книгу. Его глаза не просто блестят — в них вспыхивает тот самый опасный, хищный азарт охотника, который уже учуял слабину. Он продолжает молчать, и в его молчании сквозит такая мощная, всепонимающая насмешка, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Нет, она ушла... пешком... Я за ней вот иду.

— Может, все-таки убежала, а не ушла, — едва сдерживая улыбку, дразнит Клюев.

— Митя, иди к нам, смотри, что тут у нас есть, — кричит Стрельцов.

Я замираю, зажимая пальчики на руках в немой надежде, что все они наконец-то куда-нибудь уйдут. Никогда еще я так искренне не желала Стрельцову здоровья, радостей и пятёрок в дневнике, как в эту секунду.

— Тогда до завтра, Слава, — говорит Митя и, наклонившись, целует меня в щёку.

Мир сужается до точки. Его губы, теплые и мягкие, касаются моей кожи всего на секунду, но ее достаточно, чтобы внутри все перевернулось. Это мой первый поцелуй. И он смешан с всепоглощающим, удушающим чувством стыда и обмана. Сжало где-то в горле, в висках стучит, ладони ледяные и влажные.

Митя уходит, зовя за собой Клюева. Но тот не спешит. Его взгляд скользит по моему раскрасневшемуся, растерянному лицу, и он добивает меня простой фразой, произнесенной с непередаваемой смесью иронии и какого-то странного понимания:

— Неужели до сих пор… Да уж. Ладно, будешь мне должна.

И почему-то я уверена, что он не про литературу.

Глава 6. Подружка

Меня душит страх, я отчаянно вырываюсь и убегаю в густой, тёмный лес. Ветви деревьев хлещут по лицу, оставляя на коже жжение и болезненные следы. Сзади слышен тяжёлый, ритмичный топот, который становится всё ближе. Их много, и я чувствую, как холод и ужас пронизывают всё моё тело. Я спотыкаюсь о корни, падаю, но тут же вскакиваю и снова бегу, осознавая, что это не просто побег — это охота. Я — их добыча.

Люди в безликих белых масках движутся слишком быстро, слишком слаженно, как одно существо. Они настигают меня, и холодные пальцы впиваются в плечи, пригвождая к земле. Я пытаюсь вырваться, но их хватка стальная. Один из них, стоящий впереди, наклоняется ко мне. Он медленно и властно снимает маску.

Перед глазами — знакомые черты. Тёмные волосы, спадающие на лоб. Лёгкая насмешка в изгибе губ. И ледяные, пронзительные голубые глаза.

Витя Клюев усмехается, глядя прямо мне в лицо, и его голос звучит тихо, но с убийственной чёткостью: «Ты должна мне. Должна. Я знаю, кто ты. И ты знаешь. Проснись и помни».

Я резко сажусь на кровати. В ушах ещё звенит его голос, а перед глазами стоит его лицо. Это был не просто кошмарный сон. Это было напоминание, что теперь он знает мою тайну.

С трудом дохожу до ванной, чтобы освежить лицо прохладной водой. Она обжигает кожу, смывает липкий пот. Смотрю на своё отражение: бледная кожа, тёмные круги под глазами, испуганные серые глаза и светлые растрёпанные волосы. Выгляжу как привидение.

Мама заходит ко мне, внимательно смотрит, поправляет халат, и я замечаю, как её пальцы машинально тянутся к моим испорченным прядям. Она пытается их расплести.

— Мира, ты похожа на взбесившегося пуделя. Почему волосы не помыла вчера? — выносит вердикт.

Я вздыхаю и отвожу взгляд. Объяснять это всегда непросто.

— Ну, я хотела ещё немного походить кудрявой, — бормочу я, с ужасом глядя на свои некогда красивые волосы.

Да уж, зря я оставила кудри на всю ночь, надеясь, что они останутся прежними. Хорошо, что линзы сняла, иначе к моим синякам добавились бы ещё и красные глаза.

— А ты можешь сделать кудри?

Мама приподнимает бровь, и в её глазах вспыхивает знакомый огонёк интереса.

— А зачем тебе это?