Анастасия Андрианова – Ночь упырей (страница 91)

То ли снег, то ли пепел сыпался с затянутого молочно-серого неба. И только в стороне площади с центром наливалась багровая туча, как разбухшее брюхо, готовое брызнуть кровью.

Но его внимание привлекло не это.

Смородник с расширившимися глазами, растерянно, нетвёрдо шагнул к трём койкам.

Не. Может. Быть.

Не может, на хрен…

Мама.

Отец.

Мануш.

На тех койках, где он сперва не различил лиц. Наконец тут, вдали от энергетического центра, они обрели свои облики. Лежали спокойные, красивые – такие, какими оставались в его воспоминаниях все мучительные шестнадцать лет разлуки.

Только вот у Мануша было разорвано горло. Родителей закрывали одеяла – может, у них были повреждения на телах.

Из глаз хлынули горячие потоки, стекая по щекам в уголки рта. Без предупреждения, без ощущения песка под веками: слёзы просто потекли, и всё. Смородник не мог их контролировать.

Он сделал два шага, не слушая голос Варде за спиной. Он вообще ничего не слышал – только своё сердце. Ноги подкосились, Смородник упал на колени, на хрусткую траву, укрытую тонким слоем снега. Прижался лбом к холодному одеялу и глухо всхлипнул.

– Мам… Мама.

Она не отвечала. Он не мог даже понять, дышит ли. Лицо не мерцало, не шло помехами: бледное и худое, с впалыми щеками, острым носом с горбинкой и густыми чёрными ресницами. Мирча был больше похож на неё, на Эйшу, чем на отца. Те же скулы, очертания губ, разрез глаз и нос – разве что мамин был тоньше и аккуратнее. Волосы ему тоже достались мамины, чёрные и гладкие, блестящие, как перья грача. А про характер он не успел узнать. Мирча Шторция растворился, его больше не было, на его месте вырос другой мужчина – жёсткий и резкий, каким он никогда не был в детстве.

– Мам, прости, – прошептал Смородник срывающимся голосом. В горле стоял колючий ком, который мешал дышать и глотать, но слова сами полились, вместе со слезами. Будто стояли все эти годы наготове и ждали, когда их выпустят. Когда им позволят излиться. – Мам, я был не прав. Я зря убежал тогда. Прости, мам. Я бы всё сейчас отдал за твой грёбаный суп. Даже с крошками. И крошками, мам. С горелыми корками. Хоть с чем, лишь бы твой. Я не должен был тогда всё это говорить, мам. Прости, прости, ты помнишь меня? Ты слышишь? – Он вдруг поднял голову, судорожно заглядывая в неподвижное лицо Эйши. Показалось, что её ресницы даже дрогнули. Темень, пусть они очнутся!.. На минуту. Хотя бы так. – Мам, я Мирча. Твой Мирча. Правда, мне пришлось подавить в себе того Мирчу. Меня теперь не так зовут. И сам я не такой. Но я… я так люблю тебя, мам. И скучаю. Темень, как я скучаю! Рвусь без вас. Я должен быть с вами. Так же лежать. Либо с вами, либо под землёй. Только бы быть рядом. Ты простишь меня? Простишь? Пожалуйста. За всё. Я не хотел уходить. Я хотел быть с вами.

Он нащупал холодную ладонь – раньше казалось, что у мамы длинные и крупные руки, но теперь её пальцы просто утонули в широкой лапище Смородника. Он горячо прижался к её коже губами, сглотнул рвущиеся рыдания, злясь на себя, что никак не может прервать поток слёз, мешающий смотреть.

Оставив маму, он так же, не вставая с колен, уткнулся в одеяло отца. На этот раз он заговорил на райхианском.

– Пап. Пап, ты меня слышишь? Я так виноват перед тобой. Я не помог вам в тот вечер. Может, вместе получилось бы отбиться, как думаешь? Но я всегда вспоминал вас. Мечтал увидеть вас. Иногда думал, скорее бы на тот свет, повидаться. Обнять тебя. Но ты представляешь, чародеи верят не в то же, во что верили мы. Их души возносятся к Свету священным огнём. И со временем я так привык к этому, что стал сомневаться, что мы с тобой увидимся даже после смерти. Смерть или нет – не знаю, но сейчас вижу тебя. Пап, открой глаза. Ты хочешь посмотреть на меня? Может, я вырос не таким красивым, как Мануш, и на тебя не очень похож, но я всегда помнил, чему ты меня учил. Быть честным. Не врать. Бороться до конца. И мыть руки. – Сквозь слёзы вырвался горький смешок. – Да, пап, вот такую чушь несу, представляешь… Ничего больше в голову не лезет.

Он шмыгнул носом, поднял голову и наткнулся взглядом на Мануша. В груди стало ещё больнее. Вот уж кто вряд ли очнётся…

Рваная рана пересекала горло брата широкой бороздой. Мануш. Каким взрослым он казался тогда – и каким мальчишкой выглядел сейчас. Смородник поднялся на ноги, покачнулся и встал рядом, положив руку на плечо Мануша.

– Вот я и перерос тебя, Ман-Уруш, – шепнул он, вспомнив детское прозвище. – Свет, спасибо, что дал увидеть тебя снова. Ты всегда был для меня примером. Я хотел равняться на тебя во всём – пусть и отрицал это, спорил до хрипа и соплей. Я не знаю, что случилось с твоей девушкой, брат. Прости. Я был мелкий и пустоголовый. Все меня простите. Я всегда буду вас помнить. До самой смерти. И после неё.

Смородник чувствовал, что ещё немного – и он упадёт на этот снег, подтянет колени к груди и завоет, уткнувшись в землю. Но вместе с тем ему стало легче. Будто вырвали из груди что-то, что гнило и болело долгие годы, мучило и мешало расправить плечи.

Его спины что-то коснулось. Смородник обернулся и увидел Варде с обеспокоенными глазами-лужами.

– Нам пора, Смо, – тихо и печально сказал он. – Я не знаю, скоро ли нас нагонят. Давай не терять время? Глоток твоей крови не может питать меня вечно. Пошли наверх. Нас там ждут. Мавна ждёт.

Мавна.

Её имя ощутилось как пламя камина в промозглый день. Как чувство, когда возвращаешься с холода в тепло родного дома. Смородник прижал пальцы к глазам и встряхнул волосами:

– Да… Пора.

Голос прозвучал скрипуче, как несмазанные дверные петли. Слёзы выжали из него способность мыслить и говорить. В голове гудело – он был опустошён, выжат, с пережжёнными нервами, которые сами стали как те провода: скрученные, с редкими проблесками вспышек.

– Сколько времени прошло на поверхности, пока мы здесь? – опомнился он.

Варде покачал головой:

– Не знаю. Как повезёт. Бывает по-разному. Давай надеяться, что хотя бы не год.

Смородник нервно сглотнул. Если это была шутка, то, очевидно, неудачная.

Варде снова схватил его за руку холоднющими тонкими пальцами. Стиснул и потянул к дому:

– Нам нужно выйти оттуда, откуда пришли. Иначе не сработает. Придётся нырять.

– А… они?

Варде отвёл глаза.

Смородник хмуро взглянул на койки с донорами. На мальчишек. На своих родных. Да, никто не знал, как возвращение подействует на них. После стольких лет под болотами.

Но они не имели права не попытаться.

Он сглотнул ком в горле. Было стыдно что-то говорить при Варде. Всё, что он мог для них сейчас сделать, – это самостоятельно отправить их в люк.

На поверхность.

Домой.

– Мам, прости, – шепнул Смородник и ткнулся лбом в одеяло на её груди. Холодное. Даже снежинки не таяли. – Так надо. Я сейчас приду за тобой.

Он оставил мать и остальных доноров снаружи, решив сперва отправить в «верхние» Сонные Топи мотоцикл. Вкатил его в дом, протащил через прихожую в гостиную и втолкнул в люк. Байк уместился с трудом, пришлось отправить почти вертикально, сперва втолкнув переднее колесо: доски пола тут ещё были на месте, пусть и прогнили.

Затем он вернулся на улицу, к койке отца. Поднял его вместе с одеялом на руки – Темень, подозрительно легко! – внёс в дом и осторожно, как ребёнка в постель, опустил в клокочущую илом дыру.

– Пап, я за вами пойду. Подожди меня там. И… прости, если что.

Следом он опустил Мануша. Тоже лёгкого, как птичка, – брат был подростком, по сути. Всего-то семнадцать лет. Смородник закусил кулак, когда чёрная грязь заполнила разорванное горло Мануша и затекла в приоткрытые глаза.

Вместе с Варде они по очереди, осторожно отправили в люк доноров-детей – хрупких и невесомых, завернув их в одеяла как в коконы.

Затем Смородник подошёл к маме. Тоже обернул её одеялом и взял на руки – бережно, прижав к груди. В который раз за последние минуты шагнул на крыльцо, оттуда – в тёмную комнату без мебели, только с густо булькающим илом в тёмном квадрате люка.

Он не слышал маминого дыхания. Не чувствовал биения пульса под кожей. Но не думал об этом. Наполнил голову пустотой, туманом, серостью – лишь бы не позволить себе задуматься.

– Идём домой, мам, – шепнул он в спокойное неподвижное лицо Эйши Шторции. Поправил её волосы и плотнее запахнул одеяло у её горла – чтоб не мёрзла.

Он прижал её крепче, почти не ощущая её худого тела под мякотью одеяла. В детстве от мамы пахло кухней, приправами и крепким травяным чаем, но теперь не пахло ничем. Даже болотной сыростью не пахло – хоть уткнись носом в волосы. Ничего. Ровным счётом ничего.

Смородник подошёл к краю люка и с матерью на руках шагнул в топь.

«Свет, хоть бы нас вынесло в тот же день! Или на следующий», – молил Смородник, когда холодные волны крутили и пытались заползти в горло вонючими болотными пальцами.

Его скоро ударило о землю. Выбросило рядом со сгоревшим домом. С волос и одежды стекали струи вонючей тёмной воды, смешанной с грязью. Кругом было темно, на земле лежал тонкий снежный покров – совсем как в последний вечер. Уже хорошо. Рядом с домом стояла раздолбанная машина Варде, на капот кто-то поставил фонарь, направленный на развалины. И, если присмотреться, можно было различить камеры на штативах.

Мотоцикл ждал здесь же, но в этот раз лежал на боку. Дети-доноры казались спящими, даром что одеяла после погружения покрылись пятнами грязи. Двое из доноров шли помехами, но остальные выглядели как живые, просто измотанные. Не переставая прижимать к себе маму, Смородник нащупал в кармане телефон и набрал «Скорую».