Анастасия Андрианова – Ночь упырей (страница 69)
Дыхание быстро сбилось. Будто он бежал не несколько минут, а полдня без остановки. Ноги слабели, лёгким не хватало воздуха. Смородник старался смотреть строго вперёд, на конец улицы: тогда казалось, что вдалеке виднеется какое-то большое здание, похожее на торговый центр. Если смотреть себе под ноги, то расстояние до здания снова становилось больше, будто его откатывали назад на беговой дорожке.
И когда впереди ясно стала видна городская площадь, Смородник кинулся к ней изо всех сил, с хрипом втягивая густой воздух в слипающиеся, горящие лёгкие.
Приблизившись, он понял, что площадь усыпана битым стеклом. Бутылки, окна, стаканы – прозрачные, тёмные и зеленоватые осколки разных форм и размеров усеивали брусчатку. Смородник моргнул, и на секунду вокруг показались истерзанные, обезображенные тела, над которыми кружили мухи. Он снова моргнул, тела исчезли. Но его собственные руки превратились в кривые лапы с изогнутыми острыми когтями. Никаких перчаток, только натянутая бурая кожа, местами в гниющих струпьях и язвах. Смородник брезгливо тряхнул руками, и они снова стали обычными, обтянутыми перчатками и перемотанными скотчем на запястьях.
Так же как и в Сонных Топях, над площадью поднималось здание торгового центра, явно старое, построенное несколько десятилетий назад: эту нелепую архитектуру, сочетающую невероятное нагромождение бетона и окон, ни с чем не спутаешь. Но здесь не было ни рекламных баннеров, ни вывесок со скидками, ни киноафиш. Здание мрачно взирало на площадь погасшими окнами, из крыши расходились сплетения труб и проводов, а от бетона будто раздавалась вибрация, сливающаяся с густым смрадным воздухом в постоянный дребезжащий гул.
Смородник понял, что, если он постоит здесь ещё дольше, видения скоро сведут его с ума. Его мозг и без того пульсировал от боли, которая начиналась где-то в затылке, переходила на виски, вкручиваясь штопорами с обеих сторон, и сосредотачивалась во лбу, как вбитый внутрь рог грёбаного единорога. Смородник внутренним чутьём ощущал, что он истончается. Размывается в этой серой мгле, растворяется, как порошковый кофе в стакане. Ещё немного – и его голова просто взорвётся. А может, вспыхнет сердце, не выдержав напор скулящей от боли искры.
Он сделал шаг. Затем ещё.
Ломающиеся под ногами стёкла через пару шагов превратились в разлагающиеся тела. Сотни, тысячи людей лежали друг на друге. Сваленные, как забитый скот. И у каждого из них было знакомое лицо.
Мама. Отец. Мануш. Сам Мирча.
Соседи, родственники, старейшина.
Дивник, Мятлик, Клён. Их лица были не тронуты тленом, а мёртвые глаза смотрели с укоризной. С ветром над площадью пролетел шёпот:
– Смородник, Смородник, за что ты нас убил? С-смородник-к, п-предатель-ль, беш-шеный пёс-с-с…
Смородник побежал. Ноги проваливались в мягкую плоть, но он, до скрежета стиснув зубы, уговаривал себя: это всё видение, это морок, это не по-настоящему… чувствуешь? Под подошвами на самом деле твёрдая почва. Не разлагающаяся плоть. Иначе ты бы и шагу не ступил. Так? Споткнулся бы и упал. Но ты можешь бежать.
Тел становилось всё больше, и, чтобы двигаться дальше, ему приходилось ступать прямо по ним. По рукам. По шеям. И по лицам. Огромный тяжёлый ботинок полностью закрыл лицо мёртвого маленького Мирчи с белёсыми личинками мух, копошащимися у глаз и в уголках рта. Следующий шаг – Смородник прерывисто втянул воздух сквозь зубы – пришёлся по маме.
Он сглотнул колючий ком в горле. Мама…
Упасть бы на колени, прижаться лбом к её груди, хватать за руки и умолять простить его. Простить глупого мальчишку, который сбежал в тот день и не был с ними в самый страшный момент. Прятался, пока их терзали когти и пасти тварей, что страшнее любых зверей. Он должен был быть там. Должен был разделить их страх, их боль. Их смерть. Погибнуть с ними и быть сейчас вместе.
Но его оторвало, как часть тела отрывает взрывом. Отделило от семьи, выбросило в жизнь, измотав, растерзав не тело, а душу. Шрамы на спине давно зажили, но шрамы на сердце выпустили из него всю кровь и оставили в груди сухой сморщенный комок, способный только отсчитывать время, которое ему отмерили Свет или Покровители.
Вот бы быть сейчас с ними. Воссоединиться. Снова услышать их голоса. Сказать всё, что не успел.
«Мам, конечно, неси свой суп с крошками».
Смородник хотел бы стиснуть зубами кулак, прокусить себе кожу, лишь бы сдержать рвущиеся судорожные рыдания. Но на руках были перчатки, а лицо закрывала маска с пластиковым экраном. Даже нельзя вытереть глаза.
Ловушка, это всё, определённо, банальная ловушка, выстроенная на его незаживающих ранах. Нельзя в неё попадаться, это слишком глупо. Гнилые болота намеренно сводят его с ума.
Но осознание этого вовсе не помогало. Сопротивляться видениям было выше его сил.
Торговый центр уже совсем близко. Его густой низкий гул отдавался вибрацией в груди. Провода и трубы искрили бело-голубыми всполохами, и казалось, что тучи над ним вздрагивают от напряжения и раздирающей воздух силы.
Тела снова лежали вперемешку с битыми бутылками. Некоторые бутылки были истолчены в стеклянное крошево, но большинство торчали острыми кривыми осколками. Как та, которая много лет назад отметила лицо Смородника, чудом пощадив его глаз.
Что-то изменилось в самих телах. По образам словно пробежали помехи, видение мигнуло, дёрнулось, и теперь у всех мертвецов были волнистые каштановые волосы. Смородник остановился, прекрасно понимая, что не стоит этого делать. Опустил глаза.
Мавна.
Везде она.
Бледная, неживая. С порванной шеей. С вывороченными внутренностями. Обезображенная так, что можно было узнать только обрывки кардигана с вышивкой.
Он подавил рвотный позыв. Сердце на мгновение замерло, будто отказывалось качать искрящую густую кровь, пока лёгкие вдыхают отравленный воздух проклятого болотного города.
Смородник вновь побежал. По телам двойников Мавны. По телам своих родных. По телам, в точности повторяющим его самого.
Недалеко от дверей центра он оступился и упал на колено. Тут же ногу резанула боль. Смородник вскочил, вытащил из себя осколок бутылки и побежал, хромая, дальше. В разрез штанины хлынул ледяной воздух, материал костюма тут же окрасился кровью. В ней вспыхнуло несколько мелких искорок.
Искра под болотами. Звучит как ничего хорошего. Нужно ускоряться.
В голове стучало, перед глазами всё покачивалось. Кровь будто окончательно застыла в венах, воздух проходил через фильтры респиратора с ощутимым трудом: приходилось вдыхать глубже, но этого не хватало. Будто ему отвели ограниченное время, чтобы завершить здесь свои дела, и оно стремительно подходило к концу.
Смородник ударил двери ногой, метясь посередине, между стеклянных створок. Они не поддались, только чуть шатнулись. Он ругнулся и ударил снова.
Нога, в которую попало стекло, отозвалась неожиданно острой болью от удара. Он колотил в двери ещё пару минут: кулаками, пятками и наваливаясь плечом, – но без толку. Стекло даже не разбивалось, как он ни старался. Ни единой трещины. Зато с каждым ударом по телу пробегала вибрация, похожая на электрический разряд, который только отнимал силы, он проходил по костям выматывающей, тягучей волной, отдавался в позвоночнике и гудел в голове.
Смородник быстро устал. Развернувшись, он привалился спиной к закрытым дверям.
– Не узнаю себя, – тихо рыкнул он. От слов маска запотела ещё сильнее.
И в самом деле – чёртовы болота вытягивали из него силы. Хотелось есть, пить, спать, но сильнее всего – курить. Голову заполняло туманом, сколько он ни пытался сосредоточиться, а мысли тоже будто утекали. Вместо них сгущались обрывки мрачных образов: кровь, трупы, мухи, перевёрнутые фургоны, битое стекло, силуэты упырей…
Смородник попытался вспомнить, ради чего он стремился сюда попасть. Ничего не получилось.
Что, Темень раздери, он должен сейчас сделать?
Он сидел, уставившись сквозь запотевший пластик на целую площадь разлагающихся тел. Мозг будто собирался отключиться, и сердце билось всё медленнее. Из него словно утекала жизнь. По каплям, по струйкам.
Смородник закрыл глаза. Картинки выплывали в мозгу из багрового дыма, чётче, чем он видел всё наяву.
А было ли здесь хоть что-то явью?
Красное марево. Миг – и образ мелькает вспышкой. Он возвращается к стоянке. Земля залита кровью.
Он прячется от упырей под мостом, но они бегают быстрее, чем мальчишка.
Пасть прямо перед его лицом, с изогнутых зубов капает вязкая слюна. Когти впиваются в кожу, проходят под рёбра и выворачивают их, ломая, и осколки костей раздирают плоть. В ушах стоит собственный крик, глаза заливает кровь.
«Ты мёртв, Мирча. Давно уже мёртв».
Непонятно, чей это голос. Подозрительно похож на его собственный.
Снова марево, на этот раз – чёрное. Дивник, Мятлик и Клён горят заживо, клочья одежды и кожи слезают с них чёрными лохмотьями. Снова они, но погибают уже иначе: их рвут упыри, лакают кровь из ран, ввинчиваясь в тела длинными языками. Миг – картинка меняется. Другая картина смерти: их убивает сам Смородник, терзает голыми руками, только пальцы и когти у него отчего-то звериные.
«Ты мёртв, мёртв, давно уже мёртв».
Образы мелькают всё чаще и чаще, сменяются быстро, до тошноты, один другого отвратительнее. С каждой новой вспышкой тела мертвецов достигают новой стадии разложения, и смотреть на них невозможно омерзительно. Но нельзя ни отвернуться, ни закрыть глаза – они и без того закрыты.