Анастасия Андрианова – Ночь упырей (страница 45)

Годами позже он узнает, что, скорее всего, странная крыса была опоссумом: серое тело, белая вытянутая голова с розовым носом, чёрные уши и глаза. Но тогда Мирча прозвал её крысой, а мама смеялась, что он не догадался выбрать себе игрушку посимпатичнее.

Ровно через год мама перестанет смеяться навсегда.

Сон мигнул дурными огнями, настолько резко сменяя картинку, что в растревоженном мозгу задрожали цветастые помехи.

Холод с речки пробирает до костей, а на Мирче тонкие штаны, которые он донашивает за Манушем, и огромная спортивная куртка ярких цветов, красная с жёлтым.

Мирча сначала бежит так быстро, что между рёбрами колется и больно дышать. Потом сбивается на шаг и идёт осторожно, пугливо, предчувствуя беду. Большую-большую беду.

Ноги ступают по гравию и песку. Под ботинками хрустит стекло и мнутся окурки. Дует холодный ветер, пробирается под куртку, к тощему, вечно голодному телу.

В нос ударяет запах. Мерзкая вонь гнили и железа.

Мирча сглатывает ледяной комок в горле и выходит к месту, где они жили в городке на колёсах.

А от городка почти ничего не осталось.

Многие фургоны перевёрнуты и лежат на боку, словно мёртвые динозавры после падения метеорита: Мануш рассказывал, что так всё и было, честное слово, в энциклопедии читал. Стёкла выбиты, на металлических кузовах серебрятся следы когтей. У динозавров не было стёкол. Они бы лежали в крови.

Но и фургоны тоже лежат в крови, как будто из них вытекло, не из людей, нет. Или это пятна бензина? Мирча не понимает.

Пустырь теперь похож на свалку. Вместо городка – побоище.

Ещё тлеет костерок, в котором мальчишки пекли картошку. Вокруг костра земля чёрная от крови и воняет.

Мирча крутит головой, и до него постепенно доходит, что все пятна на гравии – это совершенно точно кровь. Много, очень много крови.

Мирчу тошнит. Он сгибается, уперев руки в колени, и его рвёт.

Он бежит оттуда. Помнит только, как больно было дышать и как колотилось сердце. Он падает. Пачкает яркую куртку, попав в последнюю кровавую лужу. На жёлтом хорошо виден багровый след.

С тех пор он клянётся не носить больше яркое.

Там не было тел. Он не видел их тел.

Он не видел тел…

Спалось Мавне плохо. Она постоянно поднимала голову, вслушивалась в дыхание Смородника и присматривалась, вздымается ли его грудь. Как назло, ночь стояла темнейшая, и ничего особо не было видно, а включать свет она не решалась, чтобы не разбудить.

Иногда она украдкой трогала его: прижимала ладонь к лопатке или сжимала пальцы и запястья, только чтобы проверить, что он тёплый и с бьющимся пульсом.

При ней никогда никто не умирал, и крайне не хотелось бы, чтобы Смородник стал первым.

Он не ворочался, не храпел – и правда казался едва живым. Мавна не могла понять, это из-за ран, из-за удара по голове или из-за истраченных чародейских сил, а спросить не представлялось возможности. Оставалось только надеяться, что утром он проснётся и сможет что-то ей сказать. Попросить таблеток и кофе. Подскажет, как сделать так, чтобы ему стало лучше.

Мавна прижалась к его спине щекой и постаралась успокоиться – а заодно передать ему свой покой и своё тепло. Покровители, и за что ей послали такого бедового?

«Спасибо, что послали», – подумала она, слушая, как он дышит и как мелкий дождь моросит по железному подоконнику.

Смородник подскочил на кровати с надсадным всхрипом.

Много лет уже нет ни крысы-опоссума из автомата, ни жёлто-красной куртки, ни его родных. Но они по-прежнему ему снятся.

Пот катился по вискам и шее. В идиотской мягкой толстовке было слишком жарко. И обстановка выглядела слишком непривычно.

Где он, чёрт возьми?

– Смонь, что случилось?

Участливый и ласковый голос Мавны раздался совсем рядом. Смородник рывком обернулся, ошалело посмотрел на неё, румяную и нежную в сумеречном свете утра. Зачесал пальцами волосы с лица и мотнул головой, сглотнув.

– Приснилось.

Она положила руку ему на плечо, и от прикосновения его пробила дрожь. Свет, что она с ним делает? Смородник попытался отодвинуться на кровати, чтобы не лежать так смущающе-близко, но кровать Мавны была не настолько широкой, как ему хотелось бы.

– Как ты себя чувствуешь? – Мавна будто решила добить его своими вопросами.

«Смонь».

Это не его, это не он. Его зовут Мирча. Смородник. Он не спит в мягких девичьих кроватях, в комнатах, завешенных милыми картинками и гирляндами. Он жил в городке на колёсах, спал на ветру под мостом и дрался в общежитии для молодняка, чтобы выбить себе место на продавленной койке, а не на полу. И девушка эта – милая, ласковая, горячая, самая лучшая – не его, а упырька. Он должен быть не здесь. Не присваивать себе чью-то чужую жизнь. Не делать вид, что всё это правильно.

Он метнул на Мавну дикий взгляд. Голова раскалывалась, и кости ломило, будто он вовсе не отдыхал. Так бывает, когда тратишь много искры. Нужно отлежаться, но некогда. Пора бежать.

Так ничего и не ответив, он свесил одну ногу с кровати (чёрт, какие идиотские широкие штаны на нём!) и попытался встать, но маленькие цепкие пальцы Мавны крепко впились в его плечо.

– Ну и куда мы собрались?

– В туалет тоже не выпустишь? – огрызнулся он.

Пальцы Мавны дрогнули, но тут же сжались ещё сильнее и рванули назад, пригвождая Смородника обратно к подушке. Он охнул, грузно упав на кровать.

– Хитрый какой, вы посмотрите на него! – шикнула Мавна.

Перед глазами заплясали звёзды. Смородник хотел бы сказать, что она ослепительна в своей мягкой булочной красоте среди этих нежных утренних сумерек, но мог только смотреть на неё, приоткрыв рот. От удара о подушку в голове блаженно запела пустота, и, Темень, как же это было хорошо. Кажется, это ему и было нужно.

Наверное, он бы хотел, чтобы Мавна била его по голове каждый день, вытрясая дурные мысли. Но только подушкой.

– Извини. – Она поджала губы. – Если хочешь встать, то делай это постепенно и не так, будто ты собрался выпрыгнуть в окно. И сначала скажи, как ты себя чувствуешь.

Она нависла над ним сверху, и пряди волос щекотнули Смородника по шее. Он сглотнул, пропустив пару вдохов и, кажется, начиная забывать, как дышать. Наверное, ему точно напрочь отбили мозг, потому что рука против воли поднялась и легла Мавне на бедро, восхитительно округлое под дурацкой плюшевой пижамой. Смородник чуть стиснул пальцы, и его пульс, как бешеный, загудел в висках, будто самолёт, набирающий скорость перед взлётом.

Мавна удивлённо выдохнула, заправила волосы за уши и положила ладонь на живот Смородника. Он далеко не сразу понял, что она просто проверяет повязку. Или не только? Ладонь сперва полежала неподвижно, потом двинулась чуть ниже и очертила по кругу, нежно поглаживая. Смородник тяжело сглотнул.

– Тут больно? – Голос Мавны звучал сбивчиво и чуть сипло.

Больно? Больно… А, она имеет в виду боль. Смородник быстро облизнул губы и выдавил:

– Н-нет… Нормально.

Свет, хорошо, что ниже его тело скрывало тяжёлое одеяло.

Мавна огладила его ещё несколько раз – кругами, невесомо и ласково, а потом, будто опомнившись, убрала руку с его тела, выпрямилась и села на кровати, свесив ноги. Смородник не понял, что произошло, но лицо у неё стало задумчивым.

– Помочь дойти до ванной? – спросила она уже обычным своим голосом.

– Нет. – Он постарался скрыть разочарование. – Я сам. Как… Как тебе спалось?

Такие слова, прозвучавшие из его рта, воспринимались чуждо и странно. Тоже что-то из другой жизни. Но не спросить он не мог.

– Меня не били по голове, и я не сражалась с упырями, расплёскивая искру. – Мавна пожала плечами. – В любом случае мне лучше, чем тебе. Но я беспокоилась. Боялась, что тебе станет хуже. Так что я рада, что наступило утро. И что ты в относительном порядке.

Смородник кивнул. Интонации её голоса – такие тёплые и сочувствующие – казались предназначенными не ему. Будто он – самозванец, проникший в чужую кожу и выдающий себя за кого-то другого. Совершенно непонятно было, что со всем этим делать, поэтому он неуклюже встал, путаясь в широких штанах, и проковылял в ванную.

Мавна со стоном уронила лицо в подушку, ещё тёплую от головы Смородника. И пахнущую им: терпко, чуть дымно, но свежо и чисто – невероятный микс, от которого ей становилось так хорошо и спокойно.

Дура, чуть не забралась на него верхом. На раненого и слабого. К тому же влюблённого в другую девушку. Ревность скреблась внутри и сжимала горло, но в то же время Мавна была за него рада: пусть его любовь окажется взаимной, Покровители, пусть он будет счастлив и наконец-то улыбнётся. Она устала переживать за него. Устала видеть хмурым и расстроенным. Пусть у него всё наладится, а она уже взрослая девочка и задушит в себе непрошеные чувства. Это будет легко: вспомнить хотя бы, как поначалу они грызлись, встречаясь в кофейне. Тогда же она буквально ненавидела его, искрясь от бешенства.

Или это уже тогда были искры подавляемой симпатии?

Темень, сложно…

Надо взять вино, пиццу и обсудить всё с Купавой.

«Глубоко же ты мне под рёбра забралась, Булка», – сказал он, засыпая. Что это значило? Вдруг… Неужели взаимную симпатию? А как же его влюблённость? Или…

Голова закружилась от нахлынувшей догадки, но эта догадка была такой невероятной, что Мавна даже не знала, стоит ли обдумывать её всерьёз или поскорее выгнать из мыслей.