Anastasia Ponamareva – «Дистиллят». Книга тишины (страница 2)

— Какую?

— Вы будете дистиллировать забвение.

Я рассмеялась. Он даже не улыбнунулся. Посмотрел на меня своими древними глазами и сказал:

— Вы придёте. Обязательно придёте. У вас дар.

И ушёл, оставив после себя запах яблок и ощущение, что мир только что стал немного больше, чем я думала.

Я не пошла. Сначала.

Я продолжала работать в типографии, продолжала слушать тишину между гулом станков, продолжала делать вид, что ничего не изменилось. Но его слова застряли во мне, как заноза. «У вас дар». Я крутила их в голове по ночам, когда не могла уснуть. Дар? Какой дар? Я просто умею молчать. Разве это дар?

А потом я снова его увидела.

Это было через неделю после нашей встречи. Я работала в ночную смену, как всегда. В три часа ночи, когда станки ненадолго замолкали для профилактики, я вышла на улицу подышать. Ночь была ясной, две луны висели над городом — одна яркая, вторая бледная, верная.

И по середине пустой дороги шёл он.

Агафон. В своём длинном плаще, в зелёном берете, с тростью, которой не касался земли. Фонари гасли за его спиной, будто он нёс с собой тьму более глубокую, чем эта. Он остановился под моим окном, поднял голову и сказал беззвучно, одними губами:

«Ты готова».

Я спустилась. Сама не знаю зачем. В засаленном халате, с бумажной стружкой в волосах, с руками, пахнущими краской. А он смотрел на меня так, будто видел перед собой жрицу древнего храма.

— Ты умеешь слушать тишину, — сказал он. — Это редкий дар. Пойдём, покажу тебе своё хозяйство.

И я пошла.

Он привёл меня в заброшенную аптеку на окраине. Старое здание с осыпавшейся плиткой, пустыми стеллажами и запахом сырости и забытья. Но в подвале, среди старых склянок с дореволюционными наклейками, я почувствовала это.

Ток магии. Из тех миров, что лежат внахлёстку с нашим.

— Здесь будет твоё царство, — сказал Агафон. — А я научу тебя варить забвение.

Я стояла посреди этого подвала, вдыхала запах пыли и старого стекла и чувствовала, как внутри меня что-то разворачивается. То, что спало всю жизнь.

Тишина. Она больше не была убежищем. Она становилась силой.

— С чего начнём? — спросила я.

Агафон улыбнулся.

— С самого начала. С рецепта «Утренней росы».

Так началась моя новая жизнь.

Жизнь, в которой я стала жрицей забвения. Хранительницей тишины. Администратором «Дистиллята».

Но это было потом. А в ту ночь я просто стояла в старом подвале, смотрела на Агафона и думала: «Вот оно. То, чего я ждала всю жизнь. Сама не зная, что жду».

За окном висели две луны.

И одна из них, бледная, почти прозрачная, казалось, смотрела прямо на меня.

И подмигивала.

Вкладка 3

Часть первая. До сдвига

---

Глава 1. Тишина в типографии

Мариэлла

«Тишина — это не отсутствие звуков. Это присутствие того, что звуки скрывают».

Агафон

---

Я полюбила ночную смену не сразу.

Поначалу было тяжело. Организм отказывался перестраиваться, глаза слипались к трём часам ночи, а к утру я чувствовала себя так, будто меня пропустили через печатный станок. Голова гудела, ноги подкашивались, в висках стучало. Но постепенно я привыкла. А потом — полюбила.

Ночью мир становится другим. Более честным, что ли. Днём люди носят маски — улыбаются, когда не хочется, говорят «всё хорошо», когда всё плохо, делают вид, что заняты, когда на самом деле просто прячутся. Ночью маски спадают. Ночью остаётся только то, что есть на самом деле. Голые стены домов, пустые улицы, редкие окна, в которых ещё горит свет. Ночью город дышит иначе — медленнее, глубже, как спящий зверь.

Я работала в типографии на окраине — старом кирпичном здании с высокими потолками и окнами, которые никогда не мыли. Стекла покрывал слой пыли и копоти, сквозь который уличные фонари казались размытыми жёлтыми пятнами. Внутри пахло краской, бумажной пылью и машинным маслом — запахи смешивались в тяжёлый, душный коктейль, к которому я со временем привыкла настолько, что переставала его замечать. Огромные печатные станки гудели, как разбуженные звери, сотрясая пол и стены. Бумага шелестела, складываясь в ровные стопки. Краска ложилась на страницы — чёрная, синяя, иногда красная, — и запах её был острым, химическим, почти живым.

Я работала здесь три года. Приходила к восьми вечера, когда дневная смена уже собиралась домой, и оставалась до шести утра, пока не начинали подтягиваться первые утренние работники. Моя задача была простой: следить за станками, проверять оттиски, заправлять краску, менять бумагу. Ничего сложного. Ничего, что требовало бы разговоров.

Коллеги менялись. Кто-то увольнялся, не выдержав ночного графика. Кто-то уходил в запой и исчезал на недели. Кто-то просто не приходил однажды, и больше мы о нём не слышали. Я оставалась. Мне нравилась эта работа. Она была… тихой. Да, станки гудели, бумага шуршала, краска капала. Но за этими звуками была другая тишина. Глубинная. Та, что прячется под слоем повседневного шума, как вода подо льдом.

Я научилась её слышать ещё в детстве.

В нашем доме никогда не было тихо. Мать говорила без остановки — её голос был как радио, которое невозможно выключить. Она комментировала всё: погоду, цены в магазине, соседей, мои оценки, мои волосы, мою походку. Если она замолкала, это означало только одно: она спит. Но и во сне она иногда что-то бормотала — обрывки фраз, имена, числа. Я лежала в своей кровати, прислушивалась к её ночному бормотанию и думала: даже во сне она не может остановиться.

Отец, когда бывал дома, заполнял пространство звуками телевизора. Он включал его на полную громкость и сидел перед экраном, невидящим взглядом уставившись в мелькание картинок. Новости, ток-шоу, старые фильмы, реклама — ему было всё равно, лишь бы звучало. Он работал на заводе, приходил уставший, пахнущий железом и машинным маслом, садился в кресло и засыпал под телевизор. Я иногда выключала его, когда отец начинал храпеть. Он не просыпался.

Брат, старший на семь лет, вечно что-то ронял, ломал, кричал. Он был как маленький ураган, заключённый в человеческое тело. Хлопали двери, звенели разбитые чашки, грохотали упавшие стулья. Он не умел быть тихим. Может, боялся, что если замолчит, то исчезнет. Может, просто не знал, что можно иначе.

В этом доме я научилась находить тишину между звуками. В промежутке между выдохом матери и её следующим вдохом — крошечная пауза, в которую можно было спрятаться. В щелчке переключения каналов — мгновение, когда старый звук уже ушёл, а новый ещё не пришёл. В той секунде, когда брат замирал перед тем, как разбить очередную чашку, — вечность, застывшая в воздухе.

Тишина была моим убежищем. Моей тайной комнатой, куда никто не мог войти.

Я закрывала глаза, делала глубокий вдох и ныряла в неё, как в прохладную воду в жаркий день. Там, в глубине, не было ни материнских упрёков, ни отцовского равнодушия, ни братского грохота. Там было только спокойствие. Только я.

Много позже, когда Агафон спросит меня, как я научилась слышать тишину, я отвечу: «Это был единственный способ не сойти с ума». Он кивнёт, и в его глазах я увижу понимание. Он тоже знал, каково это — прятаться в безмолвии от мира, который слишком громок.

Я выросла и ушла из дома в семнадцать. Собрала вещи в старый чемодан, дождалась, когда мать уйдёт в магазин, и просто вышла за дверь. Не оставила записки. Не попрощалась. Знала, что если начну объяснять, она заговорит меня обратно. Буквально.

Сняла крошечную квартирку на окраине — одну комнату, кухню, совмещённый санузел. Окна выходили на мусорные баки, зато было тихо. Почти. Соседи сверху иногда ссорились, соседи сбоку включали музыку по выходным, но по сравнению с домом, где я выросла, это был храм безмолвия. Я могла сидеть на подоконнике часами, пить чай и слушать, как за окном шумит ветер. Это была самая прекрасная музыка, которую я когда-либо слышала.

Я устроилась в типографию случайно. Увидела объявление на двери: «Требуется помощник в ночную смену. Без опыта. Обучение на месте». Зашла, заполнила анкету, поговорила с начальником — усталым мужчиной с красными глазами и вечно дрожащими руками. От него пахло перегаром и дешёвыми сигаретами. Он спросил, не боюсь ли я работать по ночам. Я сказала, что не боюсь. Он спросил, умею ли я молчать. Я сказала, что умею. Он кивнул, хмыкнул и сказал: «Выходи завтра».

Так я стала ночным сторожем печатных станков.

Первые месяцы было трудно. Я путала кнопки, проливала краску, рвала бумагу. Начальник кричал, но не зло — скорее по привычке. Я молчала, исправляла ошибки, запоминала. Постепенно научилась. Станок стал мне как живое существо — со своим характером, своими капризами, своим дыханием. Я чувствовала, когда он перегревается, когда ему нужно смазки, когда он вот-вот зажуёт бумагу. Мы работали в паре — я и машина. И между нами была тишина.

Коллеги по ночной смене менялись. Кого-то я запомнила, кого-то нет. Был парень по имени Дима — молодой, весёлый, всё время что-то напевал. Он проработал месяц и ушёл, сказав, что ночью «слишком жутко». Я не поняла, что он имел в виду. Ночью было спокойно.

Была женщина лет сорока, Галина — молчаливая, как и я. Мы работали вместе полгода, почти не разговаривая, и это было идеально. Она уволилась, когда нашла работу поближе к дому. В её последнюю смену мы выпили чаю в три часа ночи, и она сказала: «Ты странная, Мариэлла. Но хорошая». Это был самый тёплый комплимент, который я получала за долгое время.