Anastasia Ponamareva – «Дистиллят». Книга тишины (страница 4)

Я остановился. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках. Я хотел пройти мимо. Хотел сделать вид, что не заметил. Но ноги не слушались. Они приросли к асфальту, будто кто-то невидимый держал меня за щиколотки.

— Эй, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, чуть слышно.

Они обернулись. Трое. Старше меня на голову, с наглыми, уверенными лицами. У одного на щеке был шрам, у второго — вечно прищуренные глаза, третий — самый высокий — ухмылялся, обнажая щербатые зубы.

— Чего тебе, малявка?

— Отпустите его.

Они засмеялись. Самый высокий шагнул ко мне. От него пахло потом и дешёвыми сигаретами — он, наверное, курил за углом школы, прячась от учителей.

— А то что? Пальчиком погрозишь?

Я не помню, что было дальше. Помню только жар. Огромный, всепоглощающий, вырвавшийся изнутри, как будто кто-то открыл дверь в печь. Помню крики — не мои, их. Помню, как они бежали, а за ними летели искры — золотые, алые, белые, — оставляя в воздухе дымные следы. Помню запах горелой травы и палёной одежды. Помню, как щербатый упал, споткнувшись, и как я шагнул к нему, не чувствуя собственного тела.

И чей-то голос — кажется, женский, кажется, из окна соседнего дома: «Прекратите! Пожар! Вызывайте пожарных!»

Котёнок сидел в углу и смотрел на меня огромными, испуганными глазами. Он дрожал, прижав уши, но не убегал. Будто понимал, что я не сделаю ему больно.

Я протянул к нему руку — и отдёрнул. Боялся обжечь. Мои пальцы всё ещё светились, от них шёл жар, как от углей.

— Иди, — сказал я хрипло. Горло саднило, будто я наглотался дыма. — Беги.

Он убежал. А я остался стоять посреди двора, чувствуя, как внутри всё дрожит и плавится. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком громким, слишком близким. Я слышал, как бьётся сердце у воробья на дереве, как ползёт муравей по трещине в асфальте, как дышит старуха за занавеской на третьем этаже.

Вечером отец снова приехал с завода. Посмотрел на мои руки — на пальцах вздулись волдыри, как от настоящего ожога. Кожа покраснела, местами пошла пузырями. Посмотрел на мать, которая плакала в углу, уткнувшись лицом в фартук. Посмотрел на меня.

— Ты опасен, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. Как будто он сообщал прогноз погоды.

И ушёл. На этот раз навсегда.

Мать после этого слегла. Она не вставала с постели почти месяц. Соседка приносила нам еду — супы в кастрюлях, котлеты в фольге, пирожки с капустой. Я сидел у материной кровати, держал её за руку и боялся, что мои пальцы снова вспыхнут. Но они молчали. Будто тоже были в трауре.

Когда мать наконец поднялась, она стала другой. Тише. Медленнее. Она больше не говорила без остановки — теперь она вообще почти не говорила. Иногда я ловил её взгляд, устремлённый на меня, и в нём было что-то, чего я не мог понять. Не страх. Не злоба. Что-то другое. Что-то, похожее на… прощание.

Она уже тогда знала, что потеряла меня.

После школы я не пошёл учиться дальше. Не потому что не хотел — хотел, даже очень. Но боялся. Боялся, что в институте, в общежитии, среди чужих людей, мой огонь вырвется снова. Боялся, что причиню кому-то вред. Боялся, что меня запрут в лабораторию, как подопытного, и будут изучать, тыкать иголками, измерять температуру пламени.

Я устроился на стройку. Таскал кирпичи, мешал раствор, подносил инструменты. Работа была тяжёлой, грязной, но она выматывала так, что к вечеру я падал без сил и засыпал, не успев даже подумать о чём-то. Огонь внутри тоже уставал. Он дремал, свернувшись клубком где-то глубоко, и не беспокоил меня.

Так прошло три года. Я почти убедил себя, что всё позади. Что детские вспышки были просто… не знаю, сбоем. Болезнью, которая прошла.

А потом случился сдвиг.

В ту ночь я не спал. У меня была бессонница — старая подруга, которая навещала меня каждый раз, когда в жизни что-то менялось. Я лежал на раскладушке в съёмной комнате, смотрел в потолок и слушал, как за стеной ругаются соседи. Он кричал, она плакала, что-то разбилось — кажется, тарелка.

А потом вдруг наступила тишина.

Не обычная — другая. Глубокая, звенящая, будто весь мир затаил дыхание. Я сел на кровати, прислушался. Соседи замолчали. Машины за окном перестали шуметь. Даже ветер стих.

Я подошёл к окну. И увидел.

Две луны.

Одна — обычная, желтоватая, знакомая с детства. Вторая — маленькая, бледная, почти прозрачная, вращающаяся вокруг первой, как мотылёк вокруг лампы.

Я стоял и смотрел, и внутри меня просыпался огонь. Не страшный, не всепоглощающий. Тёплый. Любопытный. Будто он тоже увидел вторую луну и узнал её.

На следующий день по всему городу открылись пункты тестирования. Я пошёл не сразу. Боялся. Но любопытство оказалось сильнее страха. Я пришёл в старую поликлинику на окраине, где в коридоре пахло хлоркой и старостью, и меня провели в кабинет с белыми стенами и одиноким стулом посередине.

Женщина в белом халате попросила меня сесть, положить руки на подлокотники и закрыть глаза. Я закрыл. Что-то загудело над головой — негромко, убаюкивающе. Потом раздался щелчок, и женщина сказала:

— Можете открыть.

На экране перед ней светилась цифра.

1.

— Поздравляю, — сказала она без особой радости. — Пятый уровень. Средний. Вам выдадут лицензию. С ней вы можете работать в магических заведениях, получать льготы…

Я не слушал. Я смотрел на цифру и чувствовал, как внутри меня что-то разжимается. Пять. Не ноль. Не пустота. У меня есть магия. Настоящая, признанная, измеренная.

Но страх никуда не делся. Он просто переоделся в другую одежду.

Пятого уровня достаточно, чтобы причинить вред. Достаточно, чтобы меня боялись. Достаточно, чтобы однажды, в минуту гнева или боли, я снова устроил пожар.

Я получил лицензию, спрятал её в карман и вышел на улицу. Две луны всё ещё висели над городом. Я посмотрел на них и вдруг почувствовал, что я не один. Что где-то там, в этом новом, странном мире, есть другие, такие же, как я. Те, кто боится своего дара. Те, кто прячет руки в карманы.

Может, мы найдём друг друга.

Я шёл по улице и впервые за долгое время не прятал пальцы. Они чуть светились в темноте — слабо, почти незаметно. Но я знал, что этот свет — мой.

И никто его у меня не отнимет.

Вкладка 5

Глава 3. Зелёный берет

Агафон

«Граница — это не стена. Это дверь. Вопрос в том, кто и когда её откроет».

Агафон

---

Я родился на границе.

В прямом смысле этого слова. Наш дом стоял ровно на стыке двух миров — того, который люди называют «нашим», и того, имени которого уже никто не помнит. Мир Эрега. Мир, где звёзды пели по ночам, где реки текли вверх, где деревья росли корнями к небу, а листьями — к земле. Мир, где магия была не даром, а воздухом. Где каждый ребёнок рождался с искрой внутри и учился управлять ею раньше, чем ходить.

Отец был оттуда. Мать — отсюда.

Как они встретились? Это долгая история. Скажу только, что мой отец был странником. Он умел проходить сквозь границы миров, как другие проходят сквозь двери. Однажды он забрёл в наш мир, увидел мою мать — она сидела на берегу реки и плела венок из одуванчиков, — и не смог уйти. Остался. Построил дом. Родил меня.

Я был первым и последним ребёнком, рождённым от союза двух миров в этом месте. Потом граница истончилась, и проходы закрылись. Отец остался здесь навсегда. Он никогда не жаловался, но иногда, глядя на закат, он замирал, и в его глазах появлялась такая тоска, что у меня сжималось сердце. Я знал: он скучает по звёздам, которые поют.

Я с детства видел то, чего не видели другие. Не магию — магия пришла позже, со сдвигом. Я видел слои реальности. То, как мир дрожит по краям. Как истончается ткань между «здесь» и «там». Как сны становятся явью, а явь — сном. Отец учил меня чувствовать эти колебания, как моряк чувствует перемену ветра.

— Ты стоишь на пороге, сын, — говорил он. — И это дар. Но и проклятие. Ты всегда будешь между. Никогда полностью здесь, никогда полностью там.

Я не понимал тогда, о чём он. Понимание пришло позже. Когда отец ушёл — не умер, а именно ушёл, растворился в закате, как будто его и не было, — и мать осталась одна. Когда мир Эрега начал истончаться, и я чувствовал это за тысячи километров, как фантомную боль в ампутированной конечности. Когда я понял, что могу проходить сквозь границы, как отец, но боюсь — боюсь, что однажды уйду и не вернусь.

Я поставил себе «единицу» сам.

Это случилось задолго до того, как лицензии стали обычным делом. Никаких приборов, никаких чиновников в белых халатах. Просто я взял осколок своего последнего сна — самого яркого, самого болезненного — и вплавил его себе в грудь. Он вошёл под кожу, как раскалённая игла, и застыл там, пульсируя в такт сердцу.

«Единица» стала якорем. Напоминанием: один выстрел, одна истина. Ты не должен ошибаться. Ты должен оставаться здесь.

Я остался.

А мир Эрега истончился и исчез. Я чувствовал это — медленное, неотвратимое угасание, как будто кто-то гасил свечи одну за другой. Отец ушёл вместе с ним — не потому что хотел, а потому что был его частью. Мать умерла от тоски через год. Она просто перестала есть, перестала говорить, перестала смотреть в окно. Однажды утром я нашёл её в кресле у камина — с улыбкой на лице и с венком из засохших одуванчиков в руках.

Я остался один. С «единицей» на груди и снами, которые пахли иными мирами.

Эрег был единственным, кто меня понимал.