Анамели Сальгадо Рейес – Моя мать прокляла мое имя (страница 6)

Ангустиас всегда удается легко вписаться в новую среду. Уже через несколько дней после переезда она получает приглашения на всякие вечеринки и даже пару свиданий, вступает в книжные, кулинарные и вязальные клубы, организованные соседями, хотя ни одно из этих занятий ее не интересует. Фелиситас, напротив, никогда не заводит друзей, даже таких, с кем не общаешься после школы, но каждый день сидишь рядом за обедом. В ней всегда находится что-то, над чем одноклассники готовы посмеяться: имя, одежда, привычка использовать некоторые испанские слова, непереводимые на английский.

– Я… Я… Me empalagué[17], – пробормотала она, когда миссис Кокс велела Фелиситас доесть кусок торта, розданного им в честь окончания учебного года.

– Мама Минди купила этот торт для всего класса, – сообщила миссис Кокс. – Невежливо выбрасывать еду, на которую другие потратили деньги.

– Но ¡me empalagué! – повторила Фелиситас, не зная, как сказать, что ее вкусовые рецепторы пресытились и умоляют перестать покрывать их сахаром.

– Я не понимаю, что это значит. Говори по-английски.

– Он… слишком сладкий, – произнесла наконец Фелиситас. Судя по недовольному выражению лица миссис Кокс, ей не удалось передать свои ощущения. Она не хотела критиковать торт. Она собиралась покритиковать себя и свою нелюбовь к сладкому.

– В следующий раз покупай себе торт сама, – прошипела Минди. – Хотя нет, ты не сможешь. Вы же нищие.

Фелиситас молча доела свой кусок, пока ее одноклассники хихикали и скандировали me empalagué, нарочито коверкая произношение.

Ангустиас уверяет, что насмешки – это признак зависти, но Фелиситас убеждена, что в ее случае завидовать нечему. Им просто нравится объединяться в ненависти к кому-то. Даже если в школе есть другие такие дети, как Фелиситас, – по ее мнению, даже более странные, – им просто везет, что с ее появлением они лишаются статуса «новеньких».

Если кто и завидует, так это сама Фелиситас. Она завидует способности своей мамы никогда ни о чем не волноваться, завидует тому, как все необъяснимым образом у нее складывается и как она мгновенно всем начинает нравиться. А больше всего она завидует тому, что Ангустиас уже взрослая и не обязана слушаться свою мать.

Фелиситас клянется себе, что никогда не будет поступать так, как до сих пор поступала Ангустиас. Она не станет сбегать. Не станет поддаваться чувствам, особенно сиюминутным.

Остаться.

Уехать.

Остаться.

Это всего лишь чувства. Фелиситас знает, что они утихнут, как гроза, переходящая в мелкий дождик. По крайней мере, она думает, что так и будет. Фелиситас никогда не задерживалась на одном месте достаточно долго, чтобы проверить, приходит ли конец бурлящим эмоциям. Но очевидно, что приходит, иначе все либо несчастливо жили бы в одном и том же месте, либо снова и снова переезжали. А Фелиситас еще не встречала никого, кто выглядел бы таким же несчастным и боящимся перемен, как она, или таким же довольным и стремящимся к переменам, как ее мама.

– Как думаешь, какой из этих городов больше подходит для нашего следующего дома? Мак-Аллен? Браунсвилл? Уэслако?

Фелиситас никак не реагирует и вместо этого затыкает уши, напялив на голову подушку для путешествий. Если она закроет глаза, мама не поведется и не поверит, что она спит, но это послужит сигналом, что стоит прекратить разговор. Ангустиас прислушивается к таким сигналам в восьмидесяти пяти процентах случаев.

А вот Ольвидо, до этого момента тихо сидевшая на заднем сиденье, намека не понимает. Не подозревая о правилах общения, сложившихся в ее отсутствие между дочерью и внучкой, она высовывает голову из-за сиденья Фелиситас и сыплет вопросами:

– Что она собирается делать в Долине? У нее вообще есть деньги, чтобы туда добраться? Сколько платят за эту секретарскую работу? А сейчас у нее есть деньги? Спроси ее!

Фелиситас прижимает подушку к ушам и изо всех сил зажмуривается.

– Давай, – настаивает Ольвидо, – спрашивай! Нельзя позволять твоей матери беззаботно разъезжать туда-сюда. Что, если у вас не окажется денег на еду или кончится бензин? Тебе надо убедиться, что вы хотя бы доберетесь до Грейс. Спрашивай!

Фелиситас слегка мотает головой, чтобы мама не заметила. Но, похоже, этого не замечает и бабушка. Может, она слепая, рассуждает про себя Фелиситас, решая проявить великодушие и как-то оправдать бабушкино поведение. Может, перед смертью ей уже нужны были очки.

Внезапно сумочка Ангустиас соскальзывает с центральной консоли, и ее содержимое высыпается на колени Фелиситас. Среди ручек, блокнотов, тампонов и немыслимого количества квитанций – плоский кошелек с небольшой суммой наличных и двумя кредитными картами. Фелиситас хмуро смотрит на бабушку. Ольвидо хмурится в ответ и показывает на предметы у внучки на коленях.

– Спрашивай, – приказывает она одними губами. – Сейчас же.

– Сколько у нас осталось денег? – Фелиситас вздыхает и берет кошелек.

– Об этом не беспокойся. – Ангустиас пытается выхватить кошелек, но дочь не выпускает его.

Ольвидо усмехается:

– Pues alguien tiene que preocuparse.

– Ну, кто-то же должен об этом беспокоиться, – повторяет за ней Фелиситас, засовывая обратно все, что выпало из сумочки.

Ангустиас смеется безрадостным смехом:

– Ты говоришь, как моя мама.

– Может, тебе стоило ее послушать, потому что мне это надоело! – огрызается Фелиситас. Она отстегивает ремень безопасности и перелезает на заднее сиденье, пропуская Ольвидо вперед. Отодвинув в сторону два тяжелых чемодана, освобождает себе место и плюхается рядом с Пепе.

– Что тебе надоело? – спрашивает Ангустиас у отражения дочери в зеркале заднего вида. – Эй? Фелиситас? Что тебе надоело?

Фелиситас лишь хмурится в ответ и натягивает на голову одеяло, как вампир, набрасывающий плащ, чтобы исчезнуть в ночи. Проходит время, но она все еще чувствует беспокойство мамы и бабушки. Ей жарко и душно, будто теплым летним днем она стоит у плиты рядом с кастрюлей кипящего бульона. То, что должно быть признаком любви и заботы, ее только раздражает.

Не имея возможности кричать от отчаяния, Фелиситас находит лучшую альтернативу. Она тихонько плачет над увядающим дьявольским плющом, пока не засыпает. К тому времени, когда они приезжают в Грейс и Фелиситас просыпается, растение подрастает на три дюйма.

Глава 6

Ольвидо уехала из Долины через пять лет после отъезда Ангустиас. Однажды утром она проснулась со знакомым чувством – желанием сбежать, но к нему примешивалось менее знакомое ощущение: libertad[18].

Ольвидо открыла глаза в шесть утра и до восьми пролежала в постели, уставившись в потолок. В девять она повернулась на бок и до десяти пролежала, уткнувшись лицом в подушку. В одиннадцать ей удалось изобразить подобие печальной улыбки. Она наконец-то могла убежать. Ее больше не сдерживали никакие обязательства. Накануне вечером ее уволили из закусочной «Санрайз» по той простой причине, что сочли старой.

– Мне пятьдесят семь, а не девяносто, – возразила Ольвидо новому управляющему. – Моя голова работает лучше вашей, и, посмотрите, руки совсем не дрожат. Подносы я могу носить так же хорошо, как и двадцать лет назад. На самом деле даже лучше.

Новый управляющий, паренек, только что окончивший школу и по совместительству племянник хозяина, не стал ее слушать. По его мнению, возраст Ольвидо был помехой, так как не соответствовал современному модному образу их закусочной, который он себе представлял.

– Модный? Современный? – кричала Ольвидо в его кабинете. – Здешние посетители ближе к смерти, чем сам дьявол!

– Именно поэтому нам нужно что-то менять, – заявил управляющий. – Кто будет ходить в наш ресторан, когда уйдут постоянные клиенты?

Ольвидо не стала собирать вещи. Она не планировала уезжать надолго. Ей просто нужно было исчезнуть на какое-то время. Ехать она могла только на запад. Если бы она поехала на восток, то уже через час добралась бы до океана. Поехала бы на юг – через пятнадцать минут оказалась бы на мексиканской границе. Дорога на север через час привела бы ее к таможенному посту, и пограничный патруль потребовал бы предъявить водительские права. Она могла соврать, что туристка, но доказательств у нее не было, и ее бы допрашивали до тех пор, пока бы она не сломалась и…

Ольвидо отправилась на запад. Когда она доехала до Грейс, у нее кончился бензин. Дон Тиберио нашел ее на обочине дороги, терпеливо ожидавшую хоть кого-нибудь. Она сидела на краю кузова своего пикапа, сгорбившись, болтая ногами, с зажженной сигаретой в пальцах. Не звала на помощь, но и не намеревалась от нее отказываться.

– Простите! Мэм! Вам чем-то помочь? – крикнул дон Тиберио, высунув голову из окна своего пикапа.

Ольвидо повернулась к нему и пожала плечами.

– Вы заблудились?

Ольвидо пожала плечами.

– У вас что-то случилось с машиной или просто кончился бензин?

– Бензин, – крикнула Ольвидо в ответ слабым и хриплым от жажды голосом.

– Хорошо. Это поправимо. В двух милях отсюда есть заправка. Хотите подождать здесь или поехать с нами?

Ольвидо снова пожала плечами.

Дон Тиберио кивнул, вышел из пикапа, подошел к пассажирской стороне и открыл дверцу. Ольвидо бросила сигарету на землю, затушила ее ногой и, поблагодарив дона Тиберио, поднялась.

Мальчуган, примерно возраста Фелиситас, сидевший посередине многоместного сиденья, уставился на нее и с отвращением поморщился.