Анамели Сальгадо Рейес – Моя мать прокляла мое имя (страница 4)

– Делай как хочешь, – буркнула Фелиситас и как ни в чем не бывало вернулась к своим утренним делам, упомянув Ольвидо лишь однажды. Ее позабавило, как просветлело лицо бабушки, когда она назвала ее мудрой, а при упоминании морщин мгновенно помрачнело.

Но чувство вины, пронзившее грудь острым ножом, быстро убило ее веселье. Несколько часов Фелиситас то и дело потирала место над сердцем, где чувствовалась боль. Она знала, что заслужила это. Но какой бы ни была ее боль, она меркла по сравнению с той, что вскоре предстояло испытать Ангустиас. Ей вот-вот позвонят, сообщат об Ольвидо, и скорбь накроет ее до конца дня, а может, и на несколько дней. В отличие от Фелиситас, Ангустиас будет плакать.

И Ангустиас плачет. Фелиситас отстегивает ремень безопасности, тянется к матери и обнимает ее. Она гладит маму по спине, как это делает Ангустиас, когда Фелиситас приходит из школы с мокрыми глазами. Ее руки то рисуют круги, то похлопывают, то легонько сжимают плечи.

– Можешь сама выбрать плейлист, – шепчет Фелиситас на ухо матери.

Ангустиас улыбается сквозь слезы.

– Я знаю, что нам нужно, – шепчет она в ответ, уже набирая в телефоне название.

Настроение немного улучшается, и под выбранную музыку девочки Оливарес отправляются на юг. Фелиситас показывает язык плакату «Возвращайтесь скорее!», и вскоре он скрывается из виду. На мгновение ее взгляд останавливается на незваной гостье. Пора перестать ее так называть. Скоро они окажутся в ее городе, будут планировать ее похороны, окруженные миром, в который она никогда не впускала внучку. Вот тогда незваной гостьей станет Фелиситас, и, возможно, Ангустиас тоже будет воспринимать ее подобным образом.

Глава 3

Осознав, что она мертва, Ольвидо первым делом вспомнила о постиранном белье. И тут же смутилась. Можно подумать, в ее жизни не было ничего более запоминающегося, чем домашние хлопоты. Конечно, было! Было…

Было…

– Талия! – воскликнула Ольвидо, увидев, что ее подруга заглядывает в кухонное окно. Рука метнулась вверх, чтобы прикрыть рот, будто Талия могла ее услышать. А вдруг могла?

– Ау? – позвала Талия, глядя в сторону Ольвидо. – Ты там, Ольвидо? Я не вовремя? Могу зайти попозже, если хочешь.

Еще как не вовремя. Двадцать минут назад Ольвидо очнулась ото сна и поняла, что проспала четырнадцать часов. По крайней мере, головная боль прошла, но и слюны во рту не было.

Как и дыхания.

И пульса.

– Вообще-то я хотела воспользоваться твоим туалетом, можно? – крикнула Талия. – Ты была права насчет возраста и мочевого пузыря.

Ольвидо закатила глаза: Талии было всего сорок девять.

– Расскажи мне об этом, когда тебе будет за шестьдесят, – крикнула она в ответ.

– Слушай, я все равно зайду, потому что мне нужен твой туалет, хорошо?

Ольвидо сделала шаг назад. Ее сердце учащенно забилось, хотя это была лишь иллюзия. Абсолютно напрасная.

– Надеюсь, я тебя не разбудила, – сказала Талия, кладя на кухонный стол ключ от дома, который Ольвидо всегда прятала под самым маленьким цветочным горшком на крыльце. – Кстати, твоя лужайка выглядит какой-то засохшей, – добавила она, поморщившись.

Талия тяжело воспринимала все безжизненное. При виде погибших животных на обочине она плакала. Мертвая тишина в толпе так ее нервировала, что она начинала икать. Она считала, что нет ничего хуже, чем скучная вечеринка, и больше всего на свете боялась обнаружить севшие батарейки, когда отключали электричество. Конечно, она окажется в шоке или упадет в обморок, если найдет тело Ольвидо. А кто потом найдет ее?

– Еще я хочу одолжить немного стирального порошка, – сообщила Талия, выходя из туалета. – Ну, не одолжить… – Она остановилась посреди коридора, сделала шаг назад и вытянула шею, чтобы заглянуть в спальню. – Я так и знала, что ты здесь! А почему ты еще…

Ольвидо скорчила гримасу и выбежала из дома. Боже, воскликнула она, но не в порыве отчаяния, а напрямую обращаясь к Небесам. Боже… Вопросов и замечаний было множество, и большинство начинались со слова «почему».

Почему ты решил забрать меня в такой прекрасный день? Неужели не мог предложить что-нибудь более подходящее? Грозу? Легкий моросящий дождь? Хотя бы одну несчастную тучку?

Талия медленно открыла дверь, вышла на крыльцо и икнула.

Какое облегчение – умереть во сне. Хотя с этой ужасной головной болью ты, конечно, перегнул палку.

– Эй! Талия! – позвала с противоположной стороны улицы Самара, соседка Ольвидо.

Почему я здесь? Разве это нормально? Где мой ангел, где свет, где туннель?

– Все в порядке?

Талия икнула в ответ.

Где Тельма? И Сесилия? Где моя мать?

– Ольвидо, – прохрипела Талия. – Э-э-э. Она…

Я не вытащила полотенца из стиральной машины. Они будут вонять. А в сушилке осталось нижнее белье, такое старое. Кто его найдет?

Ангустиас.

Ольвидо понятия не имеет, почему в тот момент она оказалась перед Фелиситас. Возможно, так захотел Бог. Он знал о способностях девочки. Возможно, это произошло потому, что когда Ольвидо представила свою дочь, то увидела прижавшуюся к ней заплаканную внучку.

Ольвидо не беспокоилась. Она решила, что стоит ей подумать о доме, она тут же отсюда исчезнет, но через долю секунды поняла, что не знает, где находится ее родной дом. Там, где она жила, ее никто не ждал. Свет выключен. Двери закрыты, занавески задернуты. Все, что осталось, – это мертвая тишина, если не считать икающей Талии.

Квартира Ангустиас точно не была ее домом, хотя здесь и жила ее семья. Ольвидо понятия не имела, где стоит посуда, как работает душ, где спрятан запасной ключ. У входной двери ее не ждали домашние тапочки, не было там и любимого пледа, под которым так приятно вздремнуть в гостиной.

Дом должен находиться дальше – как по времени, так и по расстоянию. Мексика. Именно там она сделала первый вдох, первые шаги, произнесла первое слово. Именно там научилась писать свое имя и не воспринимать всерьез его значение, там в последний раз видела свою мать, там осознала, что у нее хватит смелости отправиться в самое долгое и трудное путешествие. В Мексике ей не приходилось переживать ночные ссоры, чувствовать себя бесконечно одинокой по утрам и смотреть, как Ангустиас уезжает.

Теперь Ольвидо может без труда наблюдать, как дочь возвращается. К сожалению, в поле зрения попадает и хмурое лицо Фелиситас.

Вернее сказать, к счастью. Гнев побуждает к действию, а что бы ни чувствовала ее внучка, это не тот гнев, когда отказываешься от матери, уж Ольвидо-то знает. У Фелиситас нет никаких причин испытывать к ней подобное. Ангустиас не могла рассказать дочери о прошлом, Ольвидо просила ее об этом. Если бы рассказала, разве смогла бы Фелиситас смотреть Ольвидо в глаза? Она машинально теребит лист оказавшегося рядом плюща.

Ненавидит.

Не ненавидит.

Глава 4

Ангустиас не была в Техасе чуть больше девяти лет. Неприятно это признавать, но она скучала. Она не могла предположить, что станет одной из тех, кто скучает по штату. Штат – это всего лишь линии на карте. Земля, люди, здания везде одинаковые. Она где только не бывала и заметила бы разницу. Однако при виде плаката «Добро пожаловать в Техас» сердце ее буквально замирает.

Ангустиас молчит, не в состоянии понять, хорошо это или плохо. С того момента, когда она узнала, что беременна, она стала чаще испытывать беспокойство. Ребенок толкается, потому что ему весело или наоборот? Что означает кровь в моче? Это нормально или ребенок умер? Почему у нее так часто идет кровь из носа? Она умирает? Она не может умереть, ведь ребенок тогда тоже умрет.

Ангустиас решает, что сердце замерло по хорошему поводу, и не может сдержать радостного визга, когда они останавливаются поужинать. Глупо отрицать, она действительно скучала по этим местам.

– Вроде съедобный, – недоверчиво говорит Фелиситас, кладя бургер на оберточную бумагу, которая служит ей тарелкой.

– Фелиситас Грасиэла Оливарес, я отрекусь от тебя и оставлю прямо в этом «Ватабургере»[13], если ты еще раз такое скажешь. Мы теперь в Техасе, и будь добра уважать его национальное достояние. – Ангустиас подтягивает к себе желтую обертку с недоеденной Фелиситас картошкой фри. Взамен двигает через стол свой молочный коктейль.

– Это не национальное достояние, поскольку не принадлежит всему народу. И ты не можешь оставить меня здесь, потому что кто-нибудь позвонит в службу опеки и ты окажешься в тюрьме, а у меня нет денег, чтобы внести за тебя залог.

– Ого, какие умные слова – «служба опеки», «залог»! – Ангустиас иронизирует, но в душе гордится словарным запасом дочери. Гордость, однако, тут же сменяется тревогой. Это чуждое ей, неприятное чувство не отпускает ее весь вечер.

Ангустиас нехотя жует очередной ломтик картошки фри и ощущает отвратительный привкус холодного масла. Любимая картошка тут, конечно, ни при чем, просто у нее пропал аппетит. Она уже наелась. Умяла весь свой заказ и почти весь заказ дочери, но ее руки продолжают запихивать в рот остатки еды. Руки знают, что делают. Стоит им остановиться, и ей уже не избежать вопросов Фелиситас, ни самых безобидных, ни тех, что касаются Ольвидо. Фелиситас вовсе не хочет расстраивать Ангустиас. Просто ее невинное любопытство очевидно – ярко-оранжевое облако тому подтверждение. Тот самый цвет, который появлялся, когда она впервые спросила, почему небо голубое или почему в слове «сердце» не произносится буква «д».