Анамели Сальгадо Рейес – Моя мать прокляла мое имя (страница 15)
Неведение вызывает неприятный, призрачный жар на щеках, но Ольвидо не задает вопросов. Она предпочитает потратить полчаса на безуспешные попытки, чем признать, что не знает самых простых вещей о девочке, которая так на нее похожа и носит ее фамилию.
– А ты не любила играть в ладушки, когда была маленькой? – спрашивает Фелиситас, садясь на кровать. Она опирается подбородком на свободную руку и изо всех сил старается не закрыть глаза.
– Что? Какие оладушки?
– Ладно, проехали.
Проходит час. Фелиситас не может держать глаза открытыми дольше двух секунд, но ее рука продолжает двигаться взад-вперед синхронно с рукой бабушки.
– Почему ты мне помогаешь? – спрашивает Ольвидо.
– Я же тебе говорила. Чем скорее ты научишься делать все сама, тем скорее оставишь меня в покое и… – бормочет Фелиситас.
– Какая ты грубая, – прерывает ее Ольвидо. Смущение, которое она чувствует глубоко внутри, подступает к горлу и заталкивает обратно слова благодарности.
– Куда ты деваешься, когда тебя нет в доме? – любопытствует Фелиситас, делая паузу, чтобы покрутить уставшей кистью.
Это простой вопрос, предполагающий простой ответ, но, как заметила Ольвидо, для Фелиситас знание – источник силы.
– Почему ты не хочешь рассказать маме об особенностях своего зрения?
– Каких особенностях?
– О своей способности видеть духов.
– Тебя это не касается, – говорит Фелиситас, вытягивая руки, чтобы продолжить попытки.
Ольвидо повторяет ее движение.
– Ну тогда тебя не касается, куда я деваюсь.
– Ладно.
– Ладно.
Рукам Ольвидо вновь не удается коснуться рук Фелиситас. Если бы только она могла уцепиться за реальный мир, то и часа бы не прошло, как она добилась бы любого признания.
Но так даже лучше. Вопросы ведут к ответам, а ответы – к скандалам. С Ангустиас так было всегда. И Фелиситас права, ее отношения с матерью Ольвидо не касаются. Фелиситас ей не дочь, она за нее не отвечает.
– Ладно, – повторяет Фелиситас, желая оставить за собой последнее слово. Ольвидо не возражает.
Когда Фелиситас уже еле-еле двигает руками, Ольвидо решает прекратить попытки.
– Иди. Не хочу, чтобы ты тут заснула. Твоя мама запаникует, если проснется и не увидит тебя рядом.
Фелиситас кивает и встает.
– Продолжай пробовать, – говорит она и идет к двери.
Ольвидо следует за ней в гостиную и наблюдает, как внучка ныряет под одеяло. Когда Фелиситас начинает глубоко и ровно дышать, Ольвидо подходит к Ангустиас. Она протягивает руку, чтобы дотронуться до волос дочери, но пальцы просачиваются сквозь них, словно шепот ветра. Это нечестно. Ее пальцы должны помнить. Целых семнадцать лет они касались этих волос, гладили эти щеки, похлопывали эти плечи. Конечно, все выглядело иначе. Волосы были гуще. Щеки полнее. Плечи более хрупкие. Это уже не та Ангустиас, которая, увидев страшный сон, бежала к Ольвидо. Эта Ангустиас проверяет, нет ли чудовищ под кроватью, и грозит им пальцем.
Возможно, Ольвидо ошиблась. Ангустиас совсем не похожа на Викторию, и Фелиситас вовсе не обременена таким же грузом, как когда-то Ольвидо. Возможно, воспитание Фелиситас пошло Ангустиас на пользу. Материнство заставило ее повзрослеть. И все же Ольвидо уверена, что лучше бы все сложилось иначе. Ангустиас могла стать матерью в более подходящем возрасте, и ей не пришлось бы взрослеть так быстро.
Но Фелиситас – это уже данность, она здесь, и потому Ольвидо может вернуться в свою спальню и вспомнить Соломонову притчу: «Кто стремится к любви, забывает обиду, а злопамятный теряет друга»[46].
Глава 13
Ангустиас узнала о кофейной зависимости дочери с опозданием на семь месяцев, две недели и четыре дня, но больше года хранила это знание в секрете. Однажды июльским утром Фелиситас сообщила ей, что у них закончился кофе, и попросила зайти после работы в магазин. Купить только кофе, больше ничего.
И без облака цвета ржавчины над головой Фелиситас можно было понять, что просьба звучит странно. Кофе не входил в список обязательных продуктов. К тому времени Фелиситас приобрела еще одну вредную привычку, хотя и не переняв ее от матери. Она стала одержима идеей вести учет расходов – просто идеей, без реализации. Ее возможности были ограничены, поскольку ей было всего восемь лет, но при каждом удобном случае она говорила, что «сделала расчеты» и пришла к выводу, что им стоит «меньше тратить и больше экономить». Ангустиас винила «Улицу Сезам»[47] и их уроки экономии, от которых трещала голова. Она знала, что дочь понятия не имеет, сколько она зарабатывает и тратит, но делала вид, что прислушивается к ее советам. В конце концов она действительно стала прислушиваться. К тому моменту Фелиситас уже убедила мать покупать поменьше мороженого, лака для ногтей и лосьона для тела.
После того как Фелиситас ушла в школу, Ангустиас порылась в сумочке и достала последний чек из супермаркета. Целую упаковку кофе она купила не так давно и уж точно не успела бы ее опустошить. В этом доме, помимо нее, был только один человек, способный внести вклад в истощение кофейных запасов.
Ангустиас купила кофе и не сказала дочери ни слова. Она не слишком обеспокоилась. Ольвидо приучила ее к кофе довольно рано, и, по мнению Ангустиас, ей это нисколько не повредило. Она знала, что ее осведомленность о секрете Фелиситас когда-нибудь пригодится, и так оно и случилось.
Наутро Ангустиас просыпается в гостиной Ольвидо от сигнала будильника в 6:30 и выключает телефон, пока он не разбудил Фелиситас. Потихоньку встает, надевает лифчик, обувается и приносит из кухни две кружки. Идет к соседскому дому и звонит в дверь. Как и ожидалось, когда перед ней появляется Самара, над ее головой висит ярко-розовое облако. Она уверяет, что уже давно встала.
– Входите. Входите. Я рада, что вы пришли. Нам нужно кое-что обсудить.
– Сколько у меня времени? – интересуется Ангустиас, когда Самара спрашивает, обдумывала ли она похороны. – Ой, вы тоже добавляете корицу в молотый кофе?
– Это я ее научила, – хвастается донья Сараи, мать Самары, сидящая за обеденным столом. Аура ее окрашена арбузно-розовым цветом гордости.
– Не больше недели, – говорит Самара, наливая воду в кофеварку. – Но похоронное бюро берет плату за каждый день. (Глаза Ангустиас округляются.) Не волнуйтесь! – успокаивает ее Самара. – Мы можем помочь с расходами. И я уверена, что другие тоже захотят поучаствовать.
Донья Сараи кивает в знак согласия.
– Другие? – недоумевает Ангустиас, переводя взгляд с одной женщины на другую.
– Ну да, другие жители нашего городка.
Ангустиас барабанит пальцами в такт капающему кофе. Хотя кофеварка Самары выглядит так, будто позаимствована из дорогого кафе, работает она чрезвычайно медленно.
– Простите, – в конце концов произносит Ангустиас, – но с какой стати местные жители захотят оплачивать похороны моей мамы? – Она понимает, что вопрос звучит грубо, но в такую рань у нее нет сил подбирать слова.
– Ну как же, – говорит Самара, будто ответ очевиден, – мы ведь любили ее.
Ангустиас настороженно смотрит на Самару:
– Но… почему?
Ольвидо была не из тех, кто дружит с соседями. Единственной соседкой, с которой у нее сложились хорошие отношения, была донья Тельма, да и то дружба с ней завязалась случайно.
В тот год, когда Ангустиас исполнилось семь, сын доньи Тельмы однажды утром случайно забросил футбольный мяч через их забор, сломав одно из горшочных растений. Это была молодая гардения, которую Ольвидо собиралась пересадить в открытый грунт. Вернувшись с работы, она обнаружила то, что осталось от растения. Восстанавливать там было уже нечего. Держа в руке драгоценные останки, она отправилась к донье Тельме и стучала в дверь до тех пор, пока соседка не открыла.
– Вам стоит отдать сына на футбол, – посоветовала Ольвидо перед уходом. – У него сильный удар, но ужасная меткость.
– Это будет получше, чем хорошая меткость при слабом ударе, вам не кажется? – усмехнулась донья Тельма.
Ольвидо нахмурилась:
– Нет, не кажется.
Чтобы возместить ущерб, донья Тельма согласилась присмотреть за Ангустиас в ближайшую субботу, пока Ольвидо будет на работе. Через несколько дней незадачливый футболист сломал еще одно растение, и донья Тельма снова присматривала за Ангустиас в субботу, потом в субботу через неделю, потом через две недели, и так до тех пор, пока у Ольвидо не осталось ни одного горшочного растения. К тому времени донья Тельма уже настолько привыкла к Ангустиас, что продолжала присматривать за ней без всяких просьб, а Ангустиас смирилась с тем, что под бдительным оком доньи Тельмы ей придется забыть про свои обычные развлечения – например, про украшение почтового ящика блестящими наклейками, которые она стащила у Хилари Гуэрры на уроке словесности, или ловлю бездомных кошек, с которыми можно поиграть, как с куклами.
Несмотря на некоторые ограничения, Ангустиас нравилось, когда донья Тельма за ней присматривала. Ей было приятно осознавать, что если она упадет и разобьет коленки или случайно подожжет дом, кто-то придет на помощь. А главное, у нее был рядом взрослый, который мог подтвердить, что Ангустиас вовсе не хотела причинять никаких неприятностей. Раньше, когда Ольвидо оставляла ее одну, на Ангустиас сваливалось слишком много ответственности. Она не могла обедать конфетами, потому что Ольвидо проверяла, исчезла ли из холодильника оставленная для нее еда и не попала ли она при этом в мусорное ведро. Она не могла залезть во дворе на дерево, потому что если бы она там застряла, то вернувшаяся домой Ольвидо обнаружила бы, что Ангустиас весь день играла, вместо того чтобы делать уроки или убирать. Донья Тельма тоже не разрешала ей обедать конфетами или играть весь день на улице, но, по крайней мере, если она не слушалась, могла приготовить ей чай, чтобы вылечить болевший после сладкого живот, или помочь ей и снять с дерева до прихода Ольвидо.