Анамели Сальгадо Рейес – Моя мать прокляла мое имя (страница 14)
Ольвидо кивает:
– Именно так. Это значит, что опыт в состоянии дать гораздо больше мудрости, чем врожденные умственные способности. У тебя могут быть хорошие мозги, но у меня шестьдесят два года нажитых знаний.
Фелиситас скрещивает руки на груди:
– А это не ошибка? Должно ведь начинаться с
– Необязательно. Не знаю, как насчет английского, но в испанском можно менять порядок слов, не меняя значения фразы, зато интонацией можно передавать разные чувства, – Ольвидо вытягивает руки вперед и разводит их в стороны, словно поэт или оперная певица.
– Вообще-то все не совсем так, правда? – усмехается Фелиситас. – Я не старая, а прямо сейчас могу научить тебя кое-чему. – Кончиком указательного пальца она надавливает на носик пульверизатора одного из многочисленных флаконов, стоящих на полке. Ароматные капельки летят в сторону Ольвидо и исчезают, не успев приземлиться на ее рубашку. – Разве нет? – Фелиситас пшикает снова и снова. – Разве нет?
– Да! – выкрикивает Ольвидо. – Теперь прекрати! Ты тратишь очень дорогие духи. – Она тянется к флакону, забыв, что ее пальцы лишь просочатся сквозь него. Флакон сдвигается на полмиллиметра, чего не заметит обычный глаз, неспособный видеть призраков.
– Чем-то дорогим не пахнет, – не унимается Фелиситас. – Запах какой-то старушечий.
– Что за ерунда. Прекрати.
Фелиситас морщит нос:
– Да, так и есть. Фу. Надеюсь, я никогда не буду так пахнуть. Надеюсь, я умру молодой.
– Прекрати! – кричит Ольвидо.
Ее неумелые пальцы пытаются обхватить флакон, но не удерживают его, и он летит на пол. Фелиситас удается его поймать, прежде чем он разлетится вдребезги.
– Бог все слышит, – с укором говорит Ольвидо, не обращая внимания на замечание Фелиситас о ее неосторожности. –
– Если я не должна играть со смертью, значит, надо говорить «
– Что? Нет. Нет никакой смерти. Есть только Бог.
– Значит, Бог убивает?
– Да!
– Значит, тебя убил Бог?
Ольвидо притворно кашляет, чтобы скрыть смятение.
– Нет! – наконец отвечает она. – Бог не убивает людей.
– Но ты же сказала…
– Ты прямо как твоя мать! – восклицает Ольвидо, прижимая кончики пальцев к вискам.
– Какую ее часть ты имеешь в виду? – с вызовом спрашивает Фелиситас. – Ту, которая тебе не нравится, или ту, которую ты ненавидишь?
Ольвидо хмурится в замешательстве:
– Я не ненавижу твою маму.
– Значит, она тебе просто не нравится?
Ольвидо вздыхает. Ну конечно, Фелиситас все неверно понимает и любит поспорить. Она же дочь Ангустиас.
– Вовсе нет. Я имела в виду, что когда я пыталась поговорить с ней о Боге, она задавала вопросы, на которые у меня нет ответа. Почему Господь спас только семью Ноя? Почему он послал нам своего сына, а не дочь? Откуда мы знаем, что Бог – это он? Мой ответ: «Я не знаю». Понимаешь? Я. Не. Знаю. Но, как я уже сказала,
Фелиситас топает ногой.
– Ладно,
Ольвидо переводит взгляд с флакона на свои руки и обратно.
– Я не знаю,
Фелиситас ходит взад-вперед несколько секунд и останавливается.
– Злость, – говорит она. – Твоя злость подпитывает твои движения. Но! – Она поднимает указательный палец, предотвращая комментарии Ольвидо. – Не думаю, что одной злости достаточно. Ты всегда злишься, однако до сих пор тебе ничего не удавалось сдвинуть.
– Я не всегда злюсь, – возражает Ольвидо.
– Этот флакон. Что в нем такого особенного? – Фелиситас наклоняется и рассматривает духи со всех сторон.
– Ничего, – отвечает Ольвидо.
Фелиситас царапает этикетку из тонкого алюминия.
– Ты разве не говорила, что они дорогие?
– Я сказала неправду.
– Хм… – Резким движением Фелиситас брызгает духами в лицо Ольвидо. – Что чувствуешь?
– Злюсь, – резко отвечает Ольвидо.
– Хорошо! Давай руку. (Ольвидо неохотно берет протянутую руку. Ее пальцы проходят сквозь нее без труда.) Любопытно… – Фелиситас постукивает себя по подбородку. – Иди за мной.
Ольвидо подчиняется и идет за ней в спальню, подходит к тумбочке.
– Возьми свою Библию, – приказывает Фелиситас и добавляет «пожалуйста», когда Ольвидо отказывается. – Но сосредоточься. Представь, как ты это делала раньше, когда была жива.
– Невежливо напоминать умершему человеку, что он мертв, – упрекает Ольвидо, но тянется за Библией. Она пытается вспомнить ее текстуру, мягкую кожу, грубоватую по краям в тех местах, где от ее пальцев остались серые вмятины на черной обложке. Ей кажется, что она ощущает золотые бороздки каждой буквы. – Я ее чувствую! – Ольвидо радостно улыбается.
Лицо Фелиситас остается серьезным.
– Отлично. Теперь попробуй взять мою руку. Еще раз сконцентрируйся. Представь, как твои пальцы касаются моих. Вообрази, какие они на ощупь.
Но пальцы Ольвидо ее не слушаются. Фелиситас складывает руки за спиной и расхаживает по комнате, словно детектив в черно-белом фильме. Потом внезапно останавливается и тут же поворачивается, пытаясь придать сцене драматический эффект.
– Ты знаешь, что такое мышечная память? – спрашивает она, и Ольвидо кивает. – Уверена? Мышечная память – это…
– Я знаю, что это такое.
– Вот видишь, ты опять злишься. «Я не всегда злюсь», – передразнивает Фелиситас плаксивым тоном. – Ты часто трогала те духи? (Ольвидо кивает.) Ну тогда все понятно. Твое тело, или что там от тебя осталось, помнит только ощущения от конкретных вещей. Ты никогда не брала меня за руку, потому и не можешь вспомнить, как это делается.
Ольвидо не уверена, но в словах Фелиситас ей слышится обвинение.
– А как же все остальные предметы в доме, которые я не смогла удержать?
– Возможно, ты не сосредоточивалась?
– Когда я двигала духи, я вообще не сосредоточивалась.
– А по-моему, даже очень. Тебе же хотелось отобрать их у меня, правда? Тебя это так раздражало. – Фелиситас ехидно улыбается.
Ольвидо вздыхает:
– Значит, я никогда не смогу прикоснуться к вещам, к которым не прикасалась раньше.
Фелиситас пожимает плечами:
– Не знаю. Ладно, дай пять.
Ольвидо делает глубокий вдох и представляет, как ее ладонь прижимается к ладони Фелиситас. Она прекрасно знает эти ощущения. В Грейс она пожимала столько рук, больших и маленьких, мягких и грубых, чистых и грязных. Но сейчас ее рука снова проскальзывает сквозь руку внучки.
– Попробуй еще, – советует Фелиситас.
Ольвидо снова представляет их прижатые друг к другу ладони, идеально выровненные пальцы. Ладонь Фелиситас должна занимать половину ее ладони, но какая она на ощупь? Теплая или прохладная? Сухая или влажная? Может быть, кончики ее пальцев огрубели от игры на музыкальном инструменте? Но играет ли Фелиситас на каком-нибудь инструменте?